Олег Лекманов – Лицом к лицу. О русской литературе второй половины ХХ – начала ХХI века (страница 16)

документов: 2724010, новых: 3915[118]

Разрешается все, однако, оптимистической поэмой «Кара-барас» и прекрасным просветленным «Эпилогом». Оба этих длинных текста на новом временном витке развивают заветные темы старого Кибирова, автора «Бурана» и «Двадцати сонетов к Саше Запоевой».

Поэма «Кара-барас» представляет собой озорной и обаятельный опыт эквиритмически точного переписывания «Мойдодыра» Корнея Чуковского (по контрасту, ранее в книге упоминались зловещие «добрый доктор Гильотен» и «добрый доктор Геворкян»):

Надо, надо Бога славить По  утрам и  вечерам, А  нечистым Нигилистам (вариант — а засранцам — вольтерьянцам) — Стыд и  срам! Стыд и  срам! Да здравствует Истина чистая, И  Красотища лучистая, Истое наше Добро, Вечное наше перо![119]

В основе «Эпилога» – простая и точная метафора: сладость чаемой встречи с Богом и религиозного Спасения уподобляются здесь сладости дефицитных мандаринов, которые когда-то принес изнемогающему в болезни сыну любящий отец.

Я  весь в мандаринах волшебных лежал, вдыхал аромат их  морозный, срывал я  с  них кожуру ледяную, глотал их  сок невозможный, невообразимый… . . . . . . . . . . . . . . . . . . Вот эту прохладу в  горячем бреду с  тех пор я  ищу и  никак не  найду, вот эту надежду на то, что Отец (как это ни  странно) придет наконец! И  все, что казалось невыносимым для наших испуганных душ, окажется вдруг так легко излечимым — как свинка, ветрянка, короче  – коклюш![120]

Книга стихов Тимура Кибирова «Кара-барас» обнаруживает явственную и, кажется, отрефлектированную самим автором глубинную композиционную общность со знаменитой блоковской «трилогией вочеловечения». Подобно автору «Стихов о Прекрасной Даме», наш поэт, пройдя сквозь искус глобального разочарования в жизни и ее основах, в итоге возвращается к упрямому провозглашению детской «истины ходячей», дабы нам всем снова «стало больно и светло»:

И  паки, и  паки, И  ныне и  присно — Вечная слава — Вечная память — Вечная слава Жизни! Подымайте Медный таз! С  нами Бог! Кара-барас![121]

Тимур Кибиров на фоне Булата Окуджавы

«Отношение к Окуджаве тех моих товарищей, что чуть помоложе, мне непонятно», – признался однажды многолетний соучастник Кибирова по группе «Альманах» Михаил Айзенберг[122]. «Одномерным, нерассуждающе односторонним» называет отношение младшего поэта к Окуджаве вообще-то благоволящий к творчеству Кибирова Н. А. Богомолов[123].

Привести примеры кибировской односторонности и немножко порассуждать о ее причинах мы и попытаемся в нижеследующей заметке.

Начать, по-видимому, стоит с того, что Окуджава для Кибирова – явление не только и, кажется, не столько советского периода русской поэзии, сколько самой советской жизни, энциклопедию которой Кибиров прилежно и с ненавистью составлял в своих вещах второй половины 1980-х годов.

Недаром в кибировском стихотворении 1988 года («О доблести, о подвигах, о славе…») в одном перечислительном ряду предлагается поговорить «о Лигачеве иль об Окуджаве». Поэтому же Кибиров не забыл упомянуть об окуджавских песнях в своем описании типового времяпрепровождения «хороших» советских студентов:

На  первой картошке с  Наташей Угловой он  начал дружить, в  общаге и в агитбригаде, на  лекциях. Так  бы и  жить им  вместе  – ходить по  театрам и  петь Окуджаву. Увы! Судьба обещала им  счастье и  долгие годы любви.

Со сходными целями цитата из Окуджавы инкрустирована в мысленный монолог типовой советской «хорошей» и «прогрессивной» учительницы, не справляющейся с «бездуховными» подопечными:

Но  они ничего, ничего не  хотят! И  глумятся, несчастные панки. Где  ж надежды оркестрик? Где гул канонад? Бригантина, Каховка, Тачанка?