Олег Кудрин – Счастье цыганки (страница 42)

— Что же все-таки у вас стряслось, Алла Борисовна? На вас лица нет.

— Сегодня я потеряла дочь! — Алла картинно воздела руки к небу.

— Что?! Что случилось с Соней?

— С Соней все в порядке. Просто она меня предала.

Николай Андреевич слегка успокоился:

— Но Соня — замечательная девушка. Да и адвокат отличный.

— Правда? Помню, раньше вы подвергали сомнению ее профессиональные достоинства.

— Теперь не подвергаю.

— И с каких пор? Опять мне приходится узнавать о своих детях от чужих людей, — вздохнула Алла.

— Она виртуозно справилась с делом Миро и за считанные часы убедила следствие в его невиновности!

— Опять Миро? Это тот цыганский юноша? — уточнила гостья, на самом деле прекрасно зная, о ком идет речь.

— Да. Так что вы, дорогая Алла Борисовна, можете гордиться своей дочерью.

— Снова эти цыгане! — неожиданно для хозяина она сорвалась на крик. — Господи, у меня такое ощущение, что они просто преследуют мою семью!

Астахов недоуменно смотрел на гостью, не понимая, чем вызвана такая вспышка гнева. И Алла не заставила долго ждать объяснений:

— Я всегда знала, что этот Миро — бандит. Он обманывал Максима. Он ухаживал за его невестой.

— Вы не правы, он неплохой парень…

— Да ведь мой Максим погиб из-за него! Из-за этих проклятых цыганских разборок! А теперь моя дочь…

— Я еще раз вам повторяю: Миро — отличный парень. Он всегда прекрасно относился к Максиму, они были друзьями. И с Соней у него прекрасные отношения. Они сейчас вместе готовят один проект.

— Что? Соня с этим цыганом?!

— Да. А что вас так смущает?

— Николай Андреевич, вы издеваетесь надо мной? Вы спрашиваете, почему меня смущает то, что моя девочка участвует в темных цыганских делах?

— Ну почему же сразу — темных? Скажу вам больше, я и сам собираюсь в этом деле принять участие. Миро собирается строить дома для кочевых цыган.

— «Строить дома для кочевых цыган!» Замечательное занятие! И главное — очень логичное. Так… А за что же этот Миро попал под следствие?

— Это долгая история… — попробовал было уклониться от подробного рассказа Астахов.

— И все же. Я буду вам очень признательна. Ведь это же касается моей дочери.

— Миро обвинили в краже моих картин.

— У вас украли картины? — И только тут Алла обратила внимание на опустевшие стены астаховской гостиной. И, уж конечно, заставила Николая Андреевича рассказать ей эту историю во всех подробностях.

— …Так неужели же после всего этого вы не верите в то, что это дело рук цыган?

— Конечно, нет. У них ведь нашли не мою картину.

— И вам не кажется странным, что это была копия именно с вашей картины? Честное слово, Николай Андреевич, вы меня удивляете своей наивностью. Это ведь явный след!

— Знаете что, пусть во всем этом разбираются специалисты.

— Пусть разбираются. Но между похитителями и цыганами, безусловно, существует какая-то связь, что бы вы ни говорили. — Алла возбужденно стала развивать свою мысль: — Поймите, от этих цыган можно ожидать чего угодно!

— Мне кажется, Алла Борисовна, это неправильно — огульно обвинять людей, которых вы совсем не знаете, — Астахов начинал раздражаться.

— Да при чем здесь знаю я их или не знаю — любой вам скажет, что воровство у них в крови! И у меня лично то, что кража ваших картин их рук дело, не вызывает никаких сомнений!

— Ну тут уж я с вами никак не могу согласиться. Вот, например, хорошо известный вам господин Зарецкий — мой деловой партнер, я ему доверяю, а ведь он тоже цыган.

— Но копию вашей картины нашли не в доме у Зарецкого, а в таборе у этого… Миро! Ему вы тоже доверяете?

— Да, доверяю. Потому что картину ему подбросили.

— А что, разве следствие это доказало? И не забывайте, что именно Миро был здесь накануне кражи. Да и Зарецкий у вас частый гость.

— Ну подозревать Зарецкого в краже — это уж слишком! Между прочим, Миро был здесь накануне кражи вместе с вашей Соней, так неужели прикажете подозревать и ее?

Раздался телефонный звонок. Следователь попросил Николая Андреевича приехать к нему в уголовный розыск для опознания еще одной найденной картины. Но Аллу слишком сильно заинтересовала вся эта история, чтобы оставаться в стороне. И она вызвалась сопровождать Астахова.

Халадо с Грушей брели домой по улицам Зубчановки.

— Слушай, а не слишком ли уж мы, в самом деле, на Кармелиту надавили, а? — спрашивал жену кузнец.

— Но мы ведь хотели как лучше. Не гоже это, чтобы молодая девушка так от людей хоронилась.

— А по-моему, правильно она себя ведет. Похоронила жениха, теперь вот год траур держит.

— Глупости ты говоришь — дело не в трауре, а в ее настроении. Уныние — это грех. И потом, ты подумал, каково Баро? Он же просто места себе не находит. Думает, что Кармелита уже и отцом своим его не считает. Как он раньше пел, смеялся — а теперь ходит чернее тучи. Постарел на глазах. Или я не права?

— Да права-то ты, конечно, права. Только Кармелиту не осуждать нужно, а поддержать как-то. Поговорила б хоть ты с ней по душам, по-женски. Ведь у нее же матери не было, Груша.

— Пробовала я. Так она вроде и отвечает, а мысли в это время где-то далеко. О чем думает?

Халадо только вздохнул, и тогда Груша решилась поведать мужу одну свою крамольную мысль:

— Знаешь, она, по-моему, по Миро сохнет.

— И ты туда же? Это все бабские сплетни!

— Ой, не сплетни, Халадо. Ой, не сплетни. Я же видела, как она на него смотрит! Может, она, конечно, и самой себе боится в этом признаться. Вот и надеется, что любовь уйдет, если она реже будет его видеть.

А тем временем Соня привела Миро к Кармелите на конюшню, чтобы похвастаться ему, на каких лошадях они ездили совсем недавно. Хозяйка постаралась принять их как можно радушнее. Но, когда гости ушли, долго-долго, задумавшись, смотрела им вслед. И ничего, кроме невыразимой тоски, не было в ее глазах. Только что Миро ушел от нее с Соней…

А Соня и Миро пошли купаться на озеро. Смеялись, плескались друг в друга, парень учил девушку плавать, оставлял одну в глубоких местах, а потом сам же спасал и вытаскивал на берег.

Люцита томилась в больничном коридоре у дверей операционной. Рыч находился там уже больше часа, и она бросалась к каждому, кто выходил из-под светящейся надписи: «Не входить, идет операция!». Вот и сейчас оттуда вышла немолодая медсестра.

— Скажите, как там? — кинулась к ней цыганка.

— Делаем операцию.

— Он выживет?

— А вы ему кто?

— Жена.

— Тогда скажу вам честно. Ситуация очень тяжелая. Пулевое ранение в левое предсердие. Но надежда есть, врачи работают. — И медсестра заспешила по своим неотложным делам, оставив в коридоре плачущую Люциту.

Через полчаса из операционной вышел врач-консультант. Сидевшая на стуле цыганка подскочила, как будто бы кто-то отпустил туго сжимаемую пружину:

— Доктор, скажите, как идет операция? Мой муж будет жить?

— Операция сложная, девушка. Но шансы есть. Вы только думайте о хорошем.

И Люцита больше не плакала. Она молилась. Молилась истово, как никогда раньше. Забыв о том, что она шувани, забыв о том, что она в больнице, — молилась, понимая, что все в нашей жизни и сама наша жизнь в руках Господа Бога.

…Еще через час сидевшую на стуле с закрытыми глазами и все шептавшую молитвы Люциту кто-то тронул за плечо.