Олег Кудрин – Счастье цыганки (страница 41)

И тут же, включив сирену, «скорая» уехала в больницу.

Глава 20

Груша испекла любимые Кармелитины пирожки с изюмом и занесла их ей на конюшню. Однако уходить не спешила — все крутилась возле девушки.

— Кармелита, а знаешь, что я тебе сказать хочу, — не выдержала наконец и решилась поделиться с девушкой тем, что лежало на душе. — Мне ведь роль в новом спектакле дали. Представляешь? Я буду играть на сцене!

— Здорово! Я очень рада за тебя, Груша.

— А посмотреть придешь?

Девушка задумалась, потом ответила:

— Нет, Груша. Не думаю.

— А может, все-таки придешь? Развеешься. А то ты грустная такая — смотреть на тебя больно.

— Ой, Груш, ну мне не хочется.

Опять помолчали.

— Прости, Кармелита, за вопрос, но… Это ты из-за Миро не придешь?

— Вовсе нет. С чего это ты решила?.. Просто с этим театром у меня связано слишком много воспоминаний.

— Не стоит жить прошлым…

Снова наступила тишина, которую нарушил заглянувший на конюшню кузнец Халадо.

— А, вот ты где, Груша. А я тебя обыскался. Здравствуй, Кармелита! А что это ты такая грустная? Чем это Груша тебя тут уже обидела? А то ж жена без присмотра — что кобыла без узды.

— Опять пошел сыпать своими поговорками! Ничем я Кармелиту не обидела. Зову вот в театр на спектакль прийти. А она отказывается.

— Почему, Кармелита? Не хочешь посмотреть, как моя Груша артисткой будет?

— И в самом деле, — поддержала Халадо жена, — мне так хочется, чтобы ты увидела и этот спектакль, и меня…

— Там ведь будет весь табор! — убеждал кузнец.

— Я знаю, — тихо отвечала девушка.

— Ты уж прости, Кармелита, но в таборе стали поговаривать, что ты перестала считать себя цыганкой, и поэтому нигде не показываешься.

— Это глупые сплетни! А оправдываться я ни перед кем не буду!

— Пойми, Кармелита. — Кузнец Халадо много говорить не любил, но если надо было, то умел. — Ты — дочь Баро, самого уважаемого человека, и вдруг не придешь. Нехорошо получается.

— Так, все! Ладно, я подумаю. Только не надо на меня больше давить!

— Ну ты извини, если что не так, не со зла ведь. Мы пойдем, пожалуй…

Сашка заглянул к Маргоше в кафе.

— Умаялся, Сашок? — встретила она его необычно ласково и тут же налила кружку. — Выпей пивка, полегчает.

— Спасибо! А что это ты вся такая радостная, счастливая?

— Тебе не нравится? — перегнувшись через стойку, она чмокнула своего конюха.

— Очень даже нравится, — расплылся в улыбке Сашка. — А что случилось-то?

— Просто погода хорошая! — лукавила Маргоша, не надеясь на то, что Сашка ей поверит, а просто раззадоривая его посильнее.

— Не обманывай меня, женщина! Лучше скажи правду, — включился и он в эту игру.

— Ну скажем, есть у меня к тебе одна просьба.

— Вот как? Говори! — Сашка напустил на себя важный вид.

— Мне очень хочется в цыганском спектакле поучаствовать.

— Поучаствовать? Шутишь? Ты ж не цыганка.

— Ну и что же?

— Как же ты будешь выступать?

— А очень просто — я сама попрошу у Миро, чтобы он дал мне спеть.

— Я тебе запрещаю! Слышишь?

— Это почему еще?

— Я сказал нет — значит, нет!

— Неужели ты в меня совсем не веришь?

— Да верю я в тебя, верю. Просто не хочу, чтоб на тебя все пялились.

— Дурак ревнивый! У вас же цыганки — все артистки!

— То — цыганки, а то — ты! Короче говоря, если ты только появишься на сцене, я на этот позор смотреть отказываюсь!

— Это твое дело. Можешь и не ходить! — поджала губки королева волжского пива.

— И не пойду!

— Правильно, зачем смотреть, как твоя любимая женщина срывает аплодисменты! Пусть другие любуются.

— Вот именно, я могу тобой любоваться и без посторонних!

— Конечно, тебя устраивает, чтобы за тобой ухаживали, пиво подносили. А если я хочу спеть, то мне нельзя. Так вот, знай — я все равно на сцену выйду! И цыганский наряд мне очень даже пойдет…

Что было делать Сашке? С одной стороны, не хотелось сдаваться. А с другой — он уже хорошо знал, что спорить с Маргошей бесполезно.

— Ну и что же вы здесь делали? — проводив взглядом «скорую», следователь Солодовников обернулся к поваленным на землю бандитам, которых держали под дулами милиционеры.

— Гуляли! — прохрипел в ответ Рука.

— Поговори мне еще! Я тебе столько намотаю, что до конца жизни гулять будешь от нар и до параши! — Годы работы научили Ефрема Сергеевича разговаривать с разными людьми на их языке.

— Не слушайте его, гражданин начальник, — заговорил Леха. — У него ж этот… Шок болевой. Ваш снайпер ему руку прострелил.

— Молодец, Исхаков! — одобрительно сказал следователь сержанту. — И в самом деле, снайпер: отличная реакция. А вас обоих еще раз спрашиваю: что вы тут делали?

— Прятались, — отвечал Леха. — Вы ж наши портреты по всему Управску развесили.

— Но, несмотря на это, в Управск вы вернулись. Зачем?

— На родину тянет, гражданин начальник.

Однако выяснилось, зачем вернулись бандиты в Управск, очень скоро. Специально обученная собака взяла след и быстро пробежала в обратном направлении весь тот путь, который привел бандитов вслед за Васькой на кладбище. Гордый участием в настоящем расследовании, Васька подтвердил, что бежал он именно здесь. А потом собака привела к подъезду панельной девятиэтажки, поднялась на четвертый этаж и уткнулась в дверь квартиры. Взломав дверь, в квартире милиция обнаружила черный пластмассовый тубус. А в нем — картину, изображавшую трех женщин над рекой.

Эксперты дали заключение, что картина — подлинная. Правда, это не Дюрер, но тоже известный мастер, хоть и не такой старый да великий.

— Что ж, дело за малым, — сказал, сидя в кабинете, своей боевой стажерке Ефрем Сергеевич. — Остается вызвать Астахова, чтобы он подтвердил, его ли это картина.

В расстроенных чувствах после скандала с Соней, Алла зашла к Астахову. Гостеприимный хозяин напоил ее кофе.