Олег Кожин – Мистериум. Полночь дизельпанка (страница 88)

– Погасите половину ламп, пожалуйста.

Лампы погасили, отчего разноцветные круги в глазах стали заметно ярче. Но чтобы узнать этот баритон, глаза мне были не нужны. Лоренцо Боннучи, лидер секты. Именно это отродье в человеческом обличье пробудило во мне сны.

– В нашей встрече было бы нечто судьбносное, не знай мы оба о ее закономерности, – молвил Лоренцо тоном, коим диктуют секретарям новорожденные афоризмы.

Как многое хотелось сказать в ответ! Я мог поселить в его мозгу образ захлебывающейся в собственной крови Марты, которую я держу на руках даже спустя столькие годы, или обрушить толику боли от моей еженощной пытки, крючьями расковыривающей стены моего разума… Но я ответил словами и голос мой надломился:

– Чего вы добиваетесь?

– Невежества, – ответил Лоренцо, как будто не удивившись моему вопросу (которому я сам изумился, и очень). – Правда слишком сложна и пугающа, человечество никогда не будет готовым даже прикоснуться к ней. Но из-за этих германских… дилетантов правда сама ломится к нам на порог.

– Простите, но я не понимаю, что вы несете.

Лоренцо мягко рассмеялся.

– Хотя твое внутреннее око смотрит сквозь прикрытые ресницы даже во сне, ты видел достаточно, чтобы понять меня. Благодари свои «ресницы», ибо с широко раскрытыми глазами ты провалился бы в пучину безумия сразу же после первого сна.

Сны. Откуда он… Догадка обожгла медузой.

– Вы.

– Мы, – согласился Лоренцо. – И не спрашивай, «зачем» и «почему я». Ответ на второй вопрос – «просто потому что». Зови это судьбой, закомерностью, или случаем, но избранником оказался ты. А «зачем»… Ты журналист и, как никто другой, должен чувствовать… знать. Разве не очевидно, что мир сходит с ума? Исчезновения людей и техники – зачастую на глазах удивленной публики. Трупы чешуйчатых гуманоидов, которых по всей Атлантике от Лиссабона до Нью-Йорка. Резко подскочивший процент сумасшедших. Необъяснимые уродства у сотни тысяч новорожденных только в Европе. Культы примитивных божков, которые плодятся среди совершенно разных слоев общества – от чернорабочих из Латинской Америки до господ, уважаемых в научных и светских кругах. Европа сотрясается от волнений, но демонстранты сами не знают, против чего выступают. Германские рабочие и вовсе свернули свой путч, едва фюрер отдал четкий и неоднозначный приказ разойтись по домам. Штаты бурлят от массовой истерии по ложным пророкам и беллетристов, строчащих мистическую бульварщину со скоростью станкового пулемета. Кстати, твои рассказы, пародирующие весь этот мусор, великолепны. Сам придумал название этим… шогготам?

– Сам, – выдавил я. Многое, о чем он говорил, я читал в газетах.

– Как понимаешь, перечислены только общедоступные и косвенные признаки. Истина намного, намно-ого хуже… Но Городу знать о ней необязательно. Он и не пытается. Горожане сознательно приводят к общему знаметелю дешевые ужастики и новости внешнего мира. Страхи помещены на полку несуществующего, и теперь можно спокойно заняться повседневными делами, не так ли? Куришь?

Я помедлил, прежде чем ответить:

– Уже нет.

– А я – еще да, – пожал плечами Лоренцо. Пока он доставал все необходимое, затем прикуривал, я пытался вглядеться в его лицо. Безуспешно. – Именно поэтому твоя статья забылась так быстро. Именно поэтому изолированный от внешнего мира Город не сгорит в разгорающемся пожаре безумства – то, на что человеку наплевать, для него не существует. Осталось всего ничего. Изолировать Город физически – раз. Завести себе защитника от несколько более… внеземных проблем – два. С первым мы пока что успешно справляемся. Со вторым… – Лоренцо глубоко затянулся, сумев выпустить два изящных колечка дыма. – Разверните лампы в другую сторону, пожалуйста.

Лампы развернули, и за спиной Лоренцо разверзся колодец шириной с футбольное поле. На неверных ногах я приблизился к его краю.

– Цельметаллическая бездна, – выдал я.

– Цельметаллическое сердце, я бы сказал, – усмехнулся Лоренцо.

Блики от сотен электрических ламп играли на начищенной поверхности циклопического котла с рифленым дном, образуя дьявольски сложный узор, кусочки которого были мне знакомы благодаря похождениям разума за пределами нашей планеты. Я протянул руку вниз, повинуясь непонятному порыву, но пальцы наткнулись на невидимую преграду.

– Стекло, закаленное мучениями тысяч, – проговорил Лоренцо. – Душа вашей жены тоже внесла лепту в создание этого материала, самого крепкого в шести ближайших к этому мирам.

Я бросился на Боннучи, чтобы размозжить его голову о поверхность крепчайшего стекла семи миров, но он осадил меня одним только леденистым взглядом.

– Ты погляди лучше на трубки! – молвило отродье как ни в чем не бывало. – Понадобилось втрое больше жертв, чтобы закалить их.

Я поднял взгляд и увидел две полупрозрачных трубы, которые крепились одним концом к невидимому стеклу, а другим уходили куда-то вверх. Шириной они были таковы, что внутри могла спокойно пройтись взрослая корова. Приглядевшись, я заметил третью трубу, похожую на гигантский стилус. Она крепилась к прозрачной крышке под идеально прямым углом.

Неверный блик высветил еще одну деталь дьявольского механизма – гигантские клапаны, тоже из стекла, что перекрывали трубы, выступая наружу относительно тонкими горлышками.

– Сюда, – велел Лоренцо, указывая на свое сиденье. Я не заметил, как он поднялся.

– Не…

– Ты ведь хочешь, чтобы все это прекратилось? Уйти домой, забыв о снах? Встретить ее…

– Ее нет! – взревел я и осел наземь, хватая ртом воздух. – Боже, нет… ее…

– Здесь ее действительно нет, – успокаивающе произнес Лоренцо. – Но там, куда ты попадешь, исполнив свою работу, она тебя ждет…

– Смерть?

– Нет.

Мы так и стояли: я на коленях, сжимая руками голову, а он – показывая широким жестом на свое треклятое сиденье. Наконец, я подполз к ногам Лоренцо, и он помог мне усесться. Три человека приковывали мои руки, ноги и голову. Я узнал влажные прикосновения Александра и вздрогнул всем телом.

– Тише, тише… – проговорил Лоренцо.

Секунды ползли по моему телу как ядовитые сколопендры. Тишина… тишина… тишина… набатом разрывала меня изнутри… Я с великим удивлением понял, что засыпаю.

– Еще не время, – прошептал Лоренцо, прихлопнув меня по лодыжке. Он сидел передо мной на полу. – Еще чуть-чуть…

Я вздохнул. Это все, на что я был способен.

– Ты знаешь устройство четырехтактного дизельного двигателя? – Признаюсь, его манера задавать неуместные вопросы начала выводить меня из себя, и я резко оживился. – Нет? Ничего, я расскажу. Первый такт – впуск. Он соответствует нулю-ста восьмидесяти градусам поворота коленвала.

С неуместным шлепком поднялся один из клапанов, и мои барабанные перепонки едва не распотрошил дикий визг. Словно в ответ прогрохотал оглушительный металлический скрежет, и я по мере возможностей посмотрел вниз… Рифленый пол уходил еще ниже.

– Поршень двигается от верхней мертвой точки до нижней. Одновременно открывается впускной клапан, и в цилиндр поступает свежий воздух с улицы.

Пол с раскатистым щелчком остановился. Клапан встал на место.

– Второй такт – сжатие. Поршень двигается к верхней мертвой точке, из форсунки поступает топливо, и происходит оно…

Пол двигался замедленно, с явным усилием преодолевая сопротивление воздуха. Воздух реагировал на это с тоненьким визгом, от которого из моего мозга повылетали несуществующие иголки. Пол почти соприкоснулся со стеклянным потолком, и я кожей ощутил расползающиеся по нему микротрещины. И тут в мою сетчатку въелась желтоватая вспышка.

– Третий такт – расширение, – бубнил Лоренцо. – Воздух воспламеняется, и под действием взрыва поршень совершает рабочий ход вниз.

Буря пламени охватила все имеющееся пространство и с ревом потянуло пол вниз.

– Четвертый такт – выпуск. Поршень поднимается вновь, поднимая продукты сгорания из цилиндра, – завершил Лоренцо.

Вновь щелчок, символизирующий достижение полом нижней мертвой точки. Со скрипом открывается второй клапан, и пламя медленно уходит в него, по мере того как пол поднимается…

– Неплохая демонстрация, а?

– Однако я здесь не для шоу, – услышал я свой невпечатленный голос. Сам же я был в смятении от этой монструозной штуковины. В основном потому, что не понимал, откуда они брали столько энерги, чтобы заставить ее работать, и для чего она предназначалась. Лучше бы я никогда не приходил к пониманию… никогда…

– Все верно, – сказал Лоренцо. – Давайте же закрепим наши знания!

Беззвучно поднялся первый клапан, и я поежился в ожидании потрошащего визга… но в ответ услышал крики и брань на немецком. Из трубы кувырком вылетел Бальц.

– Вы? Как?! – только и смог ахнуть я.

– Первый такт – впуск, – не меняя тона, проговорил Лоренцо. – Поршень двигается от верхней мертвой точки до нижней. Одновременно открывается впускной клапан, и в цилиндр поступает свежий воздух с улицы… А вместе с ним – доблестный служитель закона.

С металлическим скрежетом опускался рифленый пол, но стоны капитана доносились даже сквозь эти звуки.

Раскатистый щелчок, отозвавшийся в сердце.

– Второй такт – сжатие. Поршень двигается к верхней мертвой точке.

Пол двигается замедленно, с явным усилием преодолевая сопротивление воздуха. Вопли Бальца сотрясают мои нервы, прочно оседая в памяти. Под диким давлением у него сначала слезает кожа – как плавленая резина или шоколад, тающий под светом палящего полдня, – затем лопаются глаза. Бальц визжит, и струнами лопаются его голосовые связки. Трещат кости. Пол почти достиг верхней мертвой точки, и я понимаю, что Бальц еще жив.