Олег Кожин – Мистериум. Полночь дизельпанка (страница 51)

Дождь не спешил, давая добраться до места назначения, но стоило только пару раз копнуть сухую еще землю… Как там пастор говорил: «разверзлись хляби небесные»? Домой Том вернулся промокшим до нитки и в грязи по колено. Последнее, впрочем, заботило его меньше всего.

Ливень походил на небольшую бурю, и порывы ветра трепали и без того хлипкую халупу могильщика. Том до самого вечера просидел у окна, выглядывая в тучах хоть небольшой просвет. Вот тебе и выходной, да… Вдруг до него дошло, что темнеет не из-за туч. Еще чуть-чуть, и вечер станет обычной кладбищенской ночью. Том беспокойно походил по комнате. Комбинезон уже высох, дождь уже не так яро колотил по крыше, а начальник Томпсон грозился штрафом. Как ни крути, могилу копать надо к утру. Ведь люди там умирают… Вот им весело будет лежать в куче жижи. Последнее почему-то развеселило Тома, и он снова принялся влезать в комбинезон.

Копать эту самую жижу было не так весело, как думать о ней. Тяжелая земля расползалась и никак не хотела держать нужную для гроба форму. Лишь бы фонарь не погас, а то в темноте совсем будет не видно, что он тут копает. Том присел передохнуть на соседнее надгробие. Дождь почти прекратился, но это не помешало могильщику как следует промокнуть во второй раз. И грязью перепачкаться по самые уши. Впрочем, последнее – такая мелочь. Куда обиднее размокшие сигареты со спичками. Том грустно катал пальцами раскрошившийся табак и оглядывался по сторонам. Ветер причудливо шевелил куст сирени, растущий у самого забора, а нетвердый отсвет фонаря придавал этому шевелению что-то такое… такое… Могильщик не знал, как выразить словами то, что он видит и чувствует, и от этого стало еще грустнее. Поплевав на ладони, он вернулся к работе. Еще чуть-чуть, еще немного, он уже дошел до пласта, который не промочило дождем…

Руки опустились, а слезы сами собой побежали по щекам. Тому вдруг стало себя настолько невыносимо жаль, что несколько секунд он мог только стоять и всхлипывать, глядя, как в полутьме свежевыкопанной могилы копошатся черви. Нахлынувшая жалость отступила так же внезапно, как пришла, и могильщик утер нос, удивленно озираясь. На смену грусти пришло беспокойство, грозящее перерасти в панику. Том быстро выкарабкался из могилы и уселся на землю, оглядываясь. Тридцать с лишним лет – достаточный срок, чтобы не бояться никаких кладбищенских страшилок и легенд. Особенно если не боялся их с самого детства. Так в чем же дело? Том обернулся на все еще качающийся куст сирени. Темная мутная лужа собралась под ним и… тоже качалась в такт. Фонарь, стоящий неподалеку, мигнул, затрещал и потух…

В наступившей темноте стало тихо. Кончился дождь, улегся ветер. Только куст сирени едва слышно шевелил ветками. Том нащупал край могилы, чтобы обойти ее, но через два шага споткнулся о потухший фонарь. Забрать его надо: может, починит еще. Том огляделся, терпеливо ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Тем временем со стороны куста послышался хруст веток. Ну нет, это совсем не смешно. Пошарив руками возле себя, могильщик умудрился отыскать лопату. Негоже инструмент оставлять возле рабочего места. Помялся с ноги на ногу и двинулся к трещащему кусту.

Но едва он приблизился, как все звуки стихли. И вновь стало невыносимо грустно, прям хоть в петлю лезь или сразу в могилу. Свежевыкопанную. Придерживая лопату одной рукой, Том вытянул вторую и пошарил в темноте. Ободрал пальцы о кусты, поймал мокрую паутину. Пожал плечами, всхлипнул и опустился на корточки. Пальцы тут же наткнулись на что-то скользкое и мокрое, совсем не похожее ни на землю, ни на лужу. Может быть, на ощупь чуть-чуть похожее на жабу, но очень чуть-чуть. И это что-то было гораздо больше. С кошку, может быть. С такую огромную толстую лысую скользкую кошку. Живую. Том задумчиво всмотрелся в темноту, пытаясь различить очертания существа, но оно настолько сливалось с землей, что отличить его можно было только на ощупь. И еще оно хотело домой. Стоило только это понять, как грусть снова отступила. Том мало что понял из происходящего, но стянул с себя ветровку, а потом сгрудил в нее скользкое найденное.

Похороны – весьма унылое занятие, особенно когда хоронят твоего прапрадедушку, а в качестве провожающих – весь местный дом престарелых. Первые полчаса Майк старательно изображал из себя пай-мальчика и даже пытался выдавить слезу, правда, бесполезно. Он честно не понимал, для чего нужны все эти церемонии, ведь прапрадеда никто не любил и все ждали, когда он, слишком долго задержавшийся на этой земле, наконец преставится, чтобы поделить уже наследство. И вот, вместо того чтобы положить его бренное тело в эту кривую могилу с лужей на дне, они все по очереди рассказывают, каким великим человеком был усопший. Майк переминался с ноги на ногу, поскольку устал стоять и с большим удовольствием присел бы или побегал.

Внезапно кто-то дернул его за рукав сзади. Майк обернулся и изо всех сил постарался не улыбаться, чтобы не получить очередную затрещину от матушки. Кузен Дик пробрался к нему через толпу и теперь озирался с заговорщическим видом. Ему уже было двенадцать – аж на целых два года старше Майка, – но в отличие от других он не стеснялся якшаться с «малышней». Приложив палец к губам, Дик ухватил кузена за руку и потащил за собой. Матушка Майка погрозила вслед, но это не помешало мальчишкам выбраться из толпы скорбящих. Спустя пару минут они уже неслись наперегонки мимо могил.

– Слу-у-у-ушай, я что придумал, – внезапно возвестил Дик, когда они отошли от места похорон на приличное расстояние. – А давай пойдем к дому могильщика?

– Скорбного Тома? – удивился Майк. – А зачем?

– Ну, не знаю… камнями в него покидаем. Знаешь, за Скорбного нас точно ругать не будут. А за то, что по пра-прапрапрадедовым могилам топчемся, – запросто.

Майк задумчиво посмотрел на надгробную плиту, рядом с которой стоял. Выгравированное имя было ему неизвестно.

– Ну чего, ты боишься, что ли? – Дик толкнул его в плечо, явно подначивая. Уж ему-то известно, что Майк ничего не боится.

– Да иди ты, боюсь… Давай, кто первый добежит?

– Давай! Раз, два…

И кузен сорвался с места, привычно не досчитав до трех. Впрочем, Майк отставал от него всего на один шаг. Однако обогнать Дика не удалось. Запыхавшийся Майк настиг кузена, когда тот уже заглядывал в окна кладбищенской халупы.

– Слу-у-ушай, мне кажется, я видел что-то… непонятное…

Дик был так заинтересован, что даже не стал упиваться победой, полчаса скакать вокруг Майка и называть его малышней. Любопытство – вещь заразная, и уже через пару минут двоюродные братья подтащили к стене лавку, чтобы с нее забраться на узкий подоконник.

– Я ничего не вижу, – разочарованно заявил Майк, распластав лицо по стеклу и напряженно вглядываясь в сумрачную обстановку.

Грязная плита прямо напротив окна, навесной шкаф с отвисшими дверками, обеденный стол, заваленный обертками и остатками еды, полчище мух, лениво кочующих с одного пиршества на другое. Грязно, конечно, но стоит только раз взглянуть на Тома, чтобы понять – он именно так и живет. В грязи. Как свинья. По крайней мере в этом матушка точно права.

– Оно уползло куда-то, – прогнусавил Дик, прильнув к стеклу, словно мог сквозь него просочиться. – Давай, пошли, заберемся внутрь. Вот увидишь, мне не примерещилось.

– Внутрь?

– Ну да. – Дик, уже спрыгнув с лавки, искал камешек поувесистее. – Ты же видишь, Скорбного Тома нет. Вот пока он не вернулся, мы и осмотримся. Поберегись!

Майк едва успел отпрыгнуть в сторону, как булыжник с грохотом разбил стекло. Через дырку Дик нащупал защелку и отворил ставню.

– Ты, давай, или со мной, или тут на стреме будь, – задержался он на подоконнике.

Майк хотел было остаться на стреме, но оглянулся на кладбище и подумал, что не хочет оставаться наедине с таким соседством.

– Подожди меня, – приглушенно вскрикнул он, взбираясь на подоконник.

А кузен тем временем вовсю хозяйничал на кухне, не брезгуя заглядывать во все грязные углы.

– Смотри, да вот же оно! – Поиски не затянулись надолго, и вот Дик уже тянулся к чему-то черному, блестящему, толстой колбасой лежащему на пороге.

Майк всего на секунду отвел глаза, только чтобы не наступить, слезая с подоконника, в кучу битого стекла и не порезаться. Он уже протянул ногу, чтобы спуститься, как его оглушило истерическим воплем. Замерев, Майк обернулся через плечо. Дик стоял белый как мел, вытянув перед собой руки, и правая из них заканчивалась примерно в районе локтя окровавленным лоскутом белой рубашки. В следующую секунду он упал, и круглая пасть, начиненная двумя рядами зубов, сошлась на его колене.

Майк не помнил, как выскочил из окна, чудом не разбив нос о землю. Не помнил, как понесся прочь, не разбирая дороги. Не помнил, как спотыкался о надгробья, падал лицом в лужи вчерашнего дождя, вставал, поскальзывался в грязи, снова вставал и бежал, вновь и вновь натыкаясь на надгробия. Нет, последнее свое падение он помнил очень хорошо: он влетел в толпу расходившихся людей и, не успев вовремя затормозить, рухнул в могилу, прямо на крышку прапрадедушкиного гроба. Вот только когда его вытащили оттуда, дали нашатыря и каких-то капель, а потом долго расспрашивали, что случилось, Майк не смог вспомнить своего ухода с похорон и объяснить, куда делся его непутевый кузен.