Олег Калугин – Верные (страница 9)
Этот институт представляет собой систему норм, ценностей и ритуалов, которая регулирует поведение и придаёт высший смысл воинскому служению. Это не так что «священник пришёл и провёл службу» – посидели, помолились, разошлись («ППР»). Это целая система, которая пронизывает все уровни военной жизни – от личных убеждений солдата до государственной политики.
От Куликова поля до СВО: интегрирующая функция веры
Одной из важнейших функций этого института является интегрирующая – способность объединять разрозненных индивидов в монолитную общность. Хрестоматийным примером является Куликовская битва (1380 год), где духовный авторитет преподобного Сергия Радонежского позволил собрать общерусское войско, а его благословение сакрализовало битву, превратив её в священную войну за веру и Отечество. Сергий не пошёл в бой с мечом, но он дал князю Дмитрию Донскому двух монахов – Пересвета и Ослябю – и благословил на битву. Этим он показал: Церковь с вами, Бог с вами, идите и не бойтесь. И русские князья, которые до этого враждовали между собой, объединились под знамёнами Дмитрия. Потому что битва перестала быть политическим конфликтом – она стала священной войной.
Еще больший подвиг ценой своей жизни совершил в годы смуты (1598-1613 г.г.) патриарх Гермоген, когда, находясь в темнице, призвал собрать два ополчения (первое Рязанское под предводительством рязанского воеводы П.П. Ляпунова и второе Нижегородское – графа Минина и князя Пожарского) на восстановление государственности, защиты Отечества и веры, от поляков и идеологии иезуитов, засевших в Московском Кремле.
Этот же механизм интеграции талантливо и с верой использовал А.В. Суворов, сплачивая свою многонациональную армию на основе православной идентичности. В его армии служили русские с разных губерний, представители разных народов императорской России, грузины, поляки, даже итальянцы (во время Итальянского похода). Обязательные молитвы, строительство походных церквей и личный пример набожности создавали общее ценностное поле. Все становились «чудо-богатырями», все – братьями во Христе.
В условиях СВО интегрирующая функция религии проявляется в новых формах. В многонациональных и поликонфессиональных подразделениях общая вера (православие, ислам, буддизм) становится фактором сплочения. Совместные молитвы и праздники укрепляют горизонтальные связи, создавая микроколлективы (аналоги товарищеских пятерок), спаянные духовным родством. При отсутствии явной государственной идеологии (как было в СССР), военнослужащие разных народов и религий сами ищут и создают точки соприкосновения и переплетения – как в вере, так и в совместной исторической миссии коренных народов РФ на основе событий 1611–12 годов (освобождение Москвы от поляков), Наполеоновского вторжения, и победы в Великой Отечественной войне.
В концентрированной форме это звучит так (реальные слова офицеров из зоны СВО):
Это живые слова живых людей. И они показывают: вера и служение создают единство, которое сильнее этнических различий.
Психоаналитический аспект: фигура Отца и боевое братство
Зигмунд Фрейд в работе «Психология масс и анализ человеческого Я» (1921) утверждал, что армия и Церковь имеют схожую структуру. В их основе лежит фигура лидера (Христос или полководец), который занимает место «отца» и создаёт у каждого члена группы иллюзию, что он «одинаково и справедливо любит всех». Эта общая любовь к вождю устраняет враждебность и замещает её узами братства. Все – дети одного отца, значит, все – братья.
А.В. Суворов, будучи высоко верующим и воцерковлённым человеком, естественной своей жизнью воплощал данную модель поведения по отношению к своим подчинённым. Его модель отношений «отец – дети» была не метафорой, а сознательно на высоком духовном уровне выстроенной системой. В его словах и поведении не было лжи, позёрства, тем более лицемерия и фарисейства. Он ел с солдатами из одного котла, на биваках укрывался солдатским одеялом, знал многих по именам, но при этом требовал беспрекословного повиновения и профессионализма как личного, так и коллективного, не сюсюкался с ними. Солдаты платили ему сыновней любовью и безграничной преданностью и верностью с верой, сражаясь не столько за царя, сколько за своего «батюшку-Суворова». Вот она – сила личного примера, помноженная на веру.
Военный священник как «усилитель силы»
Современный социологический анализ рассматривает фигуру военного священника (капеллана в западных армиях) как «force multiplier» – «усилитель силы». Термин из военной науки, означающий фактор, который без увеличения численности войск повышает их боевую эффективность. Не обладая командными полномочиями, священник имеет огромный неформальный авторитет, что позволяет ему выполнять функции, недоступные ни командиру, ни психологу.
С одной стороны, священник повышает боевой дух, благословляя воинов и напоминая о священном характере их миссии. Он говорит: вы не убийцы, вы защитники. Вы не нарушаете заповедь «не убий», вы исполняете заповедь «положить душу свою за друзей своих». Это снимает психологический барьер, о котором говорилось выше.
С другой стороны – он выступает в качестве «сдерживающего механизма», способствуя гуманизации боевых действий, призывая к милосердию по отношению к пленным и мирному населению. Священник напоминает: враг – это тоже человек, образ Божий. Убивай только если необходимо, но не наслаждайся этим, не зверей, не теряй человеческий облик. В ходе СВО эта двойная роль проявляется в полной мере: священники и монахи не только поддерживают боевой дух, но и активно работают по профилактике моральной травмы, принимая исповедь и помогая сохранить внутренний нравственный стержень.
Компаративный анализ: как другие армии используют веру
Принцип использования духовных оснований для повышения боеспособности носит универсальный характер. Компаративный (сравнительный) анализ различных военно-религиозных систем доказывает, что все эффективные армии мира опирались на систему верований, выводящую мотивацию воина за пределы материальных интересов. Деньги, карьера, страх наказания – это работает, но только до определённого предела. Когда начинается настоящая война, нужно что-то большее. Нужна идея, ради которой можно, стоит или не страшно – умереть.
• Китайская модель: Современная китайская военная доктрина закрыта для анализа, но по мнению исследователей является примером нетеистической системы духовной мобилизации. Её платформа, как отмечает А.Г. Караяни (российский военный социолог), представляет собой синкретический сплав идей даосизма, конфуцианства и буддизма, служащих «духовными скрепами» Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Религия как институт здесь замещена государственной идеологией, которая, однако, активно адаптирует полезные элементы древних учений:
• Даосизм – гибкость мышления, стратегия, тактическая хитрость, адаптация к ситуациям, принцип «у-вэй» (недеяние, мягкое управление).
• Конфуцианство – иерархия, дисциплина, чувство долга, уважение к институтам, обрядам, государственному устройству; управление через нормы, ритуалы, должностные отношения.
• Буддизм – самоконтроль, стоицизм, терпимость, отношение к страданию как части жизни, преодоление эгоизма. Это уникальный пример секуляризации религиозной этики, где учения превращены в инструмент госуправления. Китайский солдат может не верить в Бога, но он верит в гармонию, в долг, в дисциплину – и это работает.
• Японская модель: Традиционная японская модель основана на сплаве дзен-буддизма и синтоизма, легшем в основу кодекса «Бусидо» («Путь воина»). Дзен-практики были направлены на достижение состояния «мусин» – абсолютной эмоциональной невозмутимости перед лицом смерти. Самураи (а потом и обычные солдаты) тренировались умирать спокойно, без страха и сомнений. Синтоизм с его культом предков и обожествлением императора обеспечивал идеологическую базу для фанатичной верности. Результатом стало формирование воина, для которого долг был выше жизни. Отсюда – камикадзе во Второй мировой войне, отсюда – готовность умереть, но не сдаться.
• Исламская модель: Исламская военно-религиозная модель базируется на нескольких догматах, создающих мощную мотивационную систему. Во-первых, это идея предопределенности (кадар, или кисмет), которая фаталистически снимает страх смерти: «Бог имеет полную власть и абсолютное знание обо всех вещах… Мы должны иметь твёрдую веру, что всё происходящее – по Его воле». Если тебе суждено умереть сегодня – ты умрёшь, хоть прячься в бункере. Если не суждено – не умрёшь, хоть стой под градом пуль. Эта вера освобождает от парализующего страха. Во-вторых, учение о загробном воздаянии павшим в ходе «священной войны» (джихада). Погибший за веру (шахид) считается мгновенно перешедшим в рай, минуя все испытания и мучения, которые ждут обычных людей после смерти. Этот концепт превращает смерть в праведном бою из трагедии в высшую награду. Данный механизм мотивации необходимо учитывать и в контексте современной российской армии, так как значительная часть военнослужащих исповедует ислам – татары, башкиры, чеченцы, дагестанцы и другие. И их вера – это такой же ресурс, как и православная вера русских, украинцев, белорусов.