Олег Калугин – Верные (страница 10)

• Российская модель в сравнительной перспективе: На фоне других моделей военно-религиозная система, сформированная в России и выраженная в наследии А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, обладает уникальными чертами. В отличие от буддийского бесстрастия, православный воин преображает эмоции: гнев становится «праведным» (гнев не на человека, а на зло), а любовь – жертвенной. В отличие от исламского фатализма, русская модель предполагает синергию – соработничество человека и Бога. Солдат – не пассивный исполнитель Божьей воли, а активный соратник Бога в защите правды.

Девиз Суворова «Сам погибай, а товарища выручай» – это практическое воплощение евангельской заповеди «положить душу свою за друзей своих». В условиях СВО, где плечом к плечу сражаются православные, мусульмане и буддисты, задача командира – гармонично сочетать эти духовные ресурсы для защиты общего Отечества. И чтобы это талантливо вписывать в реалии боевой обстановки, нужны знания и отсутствие позёрства и лицемерия.

Методология исследования: как измерить веру

Приступая к анализу влияния религиозности на моральную устойчивость, необходимо обосновать методологию. Как показывает в своём исследовании Е.В. Дубограй (российский социолог религии), в социологии религии сложились два основных подхода к измерению религиозности.

Объективный и субъективный подходы: Объективный (бихевиористский) подход определяет религиозность через внешне наблюдаемые, измеряемые признаки: частота посещения храма, участие в обрядах, соблюдение постов и так далее. Его достоинством является верифицируемость (то есть проверяемость – можно посчитать, сколько раз человек был в церкви), но он упускает внутреннее, смысловое ядро веры. Человек может ходить в храм для галочки, по принуждению родителей, согласно традициям, обычаям и моде, из-за некого социального и управленческого давления – но при этом не верить по-настоящему, то есть – лицемерить на показ.

Субъективный (интенциональный) подход смещает фокус на внутренний мир личности. Ключевым критерием становится самоидентификация человека: считает ли он себя верующим, важна ли для него вера, влияет ли она на его поведение. Этот подход, развитый в трудах Ю.Ю. Синелиной и В.Ф. Чесноковой (российских социологов), исходит из того, что суть религии – в вере, а не в ритуале. Можно молиться каждый день дома и быть глубоко верующим человеком, а можно ходить в церковь по большим праздникам и при этом быть атеистом в душе, или, простите, – «засланным казачком». Именно с таких «казачков униатов», присягнувших Ватикану и засланных иезуитами на Русь с территории западной Руси и началась кровопролитная, братоубийственная смута на Руси (1598-1613 г.г.).

Специфика военной службы и выбор методологического подхода: для целей настоящего исследования выбор в пользу субъективного подхода является единственно адекватным. Отечественная военная социология (В.И. Веремчук, Л.В. Певень) единодушно приходит к выводу, что объективистские критерии неприменимы в армейской среде. Это обусловлено спецификой военной службы:

Первое – организационные ограничения. Плотный распорядок дня и удалённость от культовых сооружений физически ограничивают возможности для регулярного участия в богослужениях. Солдат не может сказать: «Товарищ командир, отпустите меня сегодня на службу в церковь, а учения я пропущу». Так не работает. Служба идёт по расписанию, и если воскресная литургия совпадает с учениями – солдат идёт на учения, а не в церковь.

Второе – условия боевой обстановки. На передовой отправление формальных культов зачастую невозможно. Нет храмов, нет священников (не всегда), нет времени на длинные службы. Что, не только не ослабляет, но часто усиливает внутреннюю религиозность. В окопе молятся чаще и искреннее, чем в мирной жизни.

Третье – исторический контекст. Длительный период государственного атеизма (1917–1991 г.г.) сформировал тип «невоцерковлённой» религиозности, когда вера сохраняется на уровне личных убеждений или неких традиций, как дань моде, но без регулярного участия в церковной жизни. Бабушка научила креститься, мать дала иконку – и человек носит её с собой, верит в Бога, но в церковь не ходит, знаний не имеет, потому что не привык и не знает, и погружаться в такие обязанности, или не хочет, или просто – лень.

Таким образом, попытка измерить религиозность военнослужащего по частоте посещения храма привела бы к искажённым результатам. Получится, что большинство солдат – атеисты, хотя на самом деле многие из них верующие.

Эту особенность уловил Питирим Сорокин (великий русский социолог, эмигрировавший в США после революции):

– Человек до сих пор представляет собой не столько существо знающее, сколько верующее, и поведение его в гораздо большей степени определяется его верованиями, символами веры и догматами, нежели научными теориями и знанием.

Вера первична, знание вторично. Человек действует не потому, что научно обосновал правильность своих действий, а потому, что верит в их правильность.

Операционализация методологии: как это работает на практике (продолжение)

Методологическим ядром исследования является субъективный подход, основанный на религиозной самоидентификации. Он реализован в рамках комплексной, смешанной стратегии (то есть используем и количественные, и качественные методы):

• Историко-сравнительный анализ: Реконструкция субъективной религиозной идентичности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова через анализ их писем, приказов и свидетельств современников. Смотрим не только на то, что они делали (ходили ли в церковь, молились ли перед боем), но и на то, что они писали, как говорили о вере, насколько искренними были их религиозные убеждения. Читаем их письма к родным, к подчинённым, их приказы по армии и флоту – и видим, что вера для них была не формальностью, а сутью жизни.

• Анкетный опрос военнослужащих: Использование многомерной модели для оценки религиозности, включающей вопросы о самоидентификации («Считаете ли вы себя верующим?»), ценностных ориентациях («Насколько важна для вас вера в повседневной жизни?»), мотивационной структуре («Влияет ли вера на ваше отношение к воинскому долгу?») и практиках религиозного копинга («Молитесь ли вы в стрессовых ситуациях?»). Анкеты составлены так, чтобы выявить не внешнюю религиозность (сколько раз был в церкви), а внутреннюю – что человек на самом деле чувствует и во что верит.

• Полуструктурированные интервью: Глубинные интервью с участниками СВО и военными священниками для получения качественных данных о личном опыте переживания веры. Это не формальные опросы, а долгие разговоры по душам. Сидим, пьём чай (или что покрепче, если обстановка позволяет), и человек рассказывает – как оно было на самом деле. Без протокола, без официоза. Просто честно: как молился перед боем, как страшно было, как вера помогла или не помогла, как товарищи погибали, как пережил это. Эти разговоры дают то, что никакая анкета не даст – живую правду.

• Case-study (анализ конкретных случаев – «кейсов»): Анализ роли религиозного фактора в нескольких подразделениях для изучения его влияния на групповую сплочённость и морально-психологический климат. Берём конкретное подразделение – например, танковую роту или мотострелковый взвод – и смотрим: как там работает вера, есть ли верующие, есть ли священник, молятся ли перед боем, как это влияет на дисциплину, на боевой дух, на потери. Сравниваем с другим подразделением, где веры нет или она формальная. И видим разницу.

Такой комплексный подход позволяет получить целостное, объёмное представление о роли и функциях религиозного фактора в формировании моральной устойчивости личного состава современной российской армии. Не абстрактные рассуждения, а конкретные данные, проверенные несколькими методами. Если все методы дают один и тот же результат – значит, этому результату можно доверять.

Глава 2. Психология веры в экстремальных условиях: от совладания со стрессом до моральной травмы

Светская педагогика и православный реализм: две модели, два мира

При анализе духовности как фактора моральной устойчивости военнослужащего необходимо чётко понимать разницу между подходами, принятыми в светской и религиозной (в частности, православной) педагогике и психологии. Игнорирование этих фундаментальных различий – прямой путь к профанации темы, к эклектичному смешению понятий, к поверхностному взгляду на проблему. А как следствие – к неспособности выработать действенные методики духовно-нравственного воспитания в армии. Это не теоретическая абстракция, это практическая проблема, с которой сталкиваешься каждый день, работая с личным составом.

Амбивалентность духовности: когда всё не так просто, как кажется

Современная светская гуманистическая педагогика и психология (классики – Абрахам Маслоу, Карл Роджерс, и их последователи) обычно оперируют простой дихотомией: «духовность – бездуховность». Как отмечает исследователь А.В. Козарев, в этом подходе понятие «духовность» априори (то есть изначально, по умолчанию) окрашивается в исключительно положительные тона. Духовность определяется как высший уровень развития личности, ориентированный на непреходящие ценности: истину, добро, красоту, творчество, самосовершенствование. Всё это звучит красиво и правильно. Бездуховность, соответственно, трактуется как примитивность интересов, ориентация на сугубо материальные, гедонистические (то есть направленные на удовольствия) и потребительские ценности. Духовный человек – тот, кто читает книги, слушает классическую музыку, размышляет о смысле жизни. Бездуховный – тот, кто жрёт, пьёт и смотрит тупые сериалы. Всё просто, всё понятно.