Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 56)
— Девять пятьдесят три, — сказал Варченко.
— Отлично! Наташа, записывайте…
*****
Михаил Распутин, тот самый абориген, которого приметил Кузминкин, еще никогда в жизни не испытывал такого ужаса.
Кузминкин не ошибся. Распутин был действительно аборигеном этих мест. Наметанный глаз чекиста увидел в его вполне европейском лице что-то особенное, отличное от привычных Степану Кузминкину лиц. Это как отличить немца от австрийца. Вроде и на одном языке говорят, а все равно разные.
Михаил Распутин был лопарем с Ловозера. Он был саамом. Правда сами эти люди зовут себя «кильд», но только кто об этом помнит?
Он пришел третьего дня в Мурман потому, что ему приказала Анна Васильевна.
Она была нойда. Шаманка.
Михаил Распутин был крещенным в православии, и священник Сердитый- отец-Евлампий строго на строго запрещал якшаться с «этой безумной девкой». Однако появлялся божий человек на Ловозерском погосте не чаще одного раза в два-три месяца, и саамы вспоминали о боге тоже нечасто. В остальное время со своими бедами и невзгодами они по прежнему обращались к ней, к нойде.
Рыбу в сети загнать, вывих вправить, пошептать на погоду, это у нее, у Анны Васильевны то есть, хорошо получалось. Молодой она была, но сильной. Вся в бабку.
Та, когда помирала, всю свою силу внучке отдала вместе с бубном и целым сундуком разных «сильных вещей»: связкой черных перьев для разгона облаков, белым песцовым хвостом для помощи роженицам, медным колокольчиком, что приманивал своим звоном духов Ловозерской тундры.
Много в сундуке старой нойды разных вещей хранилось. Про большинство Михаил Распутин даже не знал.
Анна совсем молодая была, а как бабкин сундук приняла да в бубен ударила, так и переменилась. Словно ей не семнадцать лет, а все сто и с хвостиком. С той поры стали саамы новую нойду звать уважительно — Анной Васильевной.
Михаил Распутин уже несколько лет Сердитого-отца-Евлампия не видел. Слышал только, что ушел он с иноземцами, когда царя скинули и в Мурманск новые начальники пришли. Ну да бог с ним, пусть у него все хорошо будет. А Анна Васильевна со своим народом осталась. Куда же ей уходить? Да и зачем? Что царь, что новая власть — духам это не интересно, оленям это не интересно, рыбе это не интересно, так и саамам-то тоже без разницы.
А потом у Михаила Распутина сын заболел, Федор, старший сын. В город рыбу повез. Там как раз иноземцы стояли. Платили за снизку рыбы двадцать патронов. Хорошая цена. При царе пятнадцать давали. Федор и поехал. Там заболел. Сначала просто кашлял, а как иноземцы с Сердитым-отцом-Евлампием сбежали, так совсем плохо Федору стало. Кашлянет — и кровь на снегу.
Повел Михаил Распутин Федора к Анне Васильевне. Та взглянула на него, в бубен ударила, а потом наземь упала и завилась в олений рог, засипела и пену ртом пускать стала. С духами разговор завела. Это у нее с детства случалось. За то ее… ну этот… как его… священник-то… он ее «этой безумной девкой» величал, а старая нойда во внучке дар углядела.
А когда Анна Васильевна успокоилась, то приказала Михаилу Распутину в город идти, там три дня сидеть и трех знаков ждать. Так он и сделал. И вот нынче он понял, зачем он так долго в городе сидел.
Этих новых людей он еще вчера приметил.
Как они на паровозе по железке приехали, злые ветер и снег на город накинулись. Он как раз неподалеку оказался. И понял, что это знак.
Хотел уж мимо пройти, а тут смотрит — девка из барака выпорхнула. Прямо в пургу. И ее ветер, словно пушинку лебяжью, подхватил, закружился, снежком ей волосы припорошил и пошел вокруг кучерявыми завитками.
И она словно учуяла его. И рассмеялась.
Тут из барака человек выскочил, и Михаил Распутин понял, что это начальник, а еще он понял, что это знак. И всю ночь просидел у стены барака.
А нынче эти странные люди суету устроили, пляски какие-то. Михаил знал, что русские так не пляшут. А потом еще пушку вытащили и на солнце ее направили. Вроде и не стреляли, а только прицеливались, а солнце возьми и потухни. Вот и третий знак. Жуткий.
Никогда такого ужаса Михаил Распутин не испытывал. А ведь он многое на своем веку повидал. И тонул, и три дня от медведя прятался, а однажды… Да что уж там. Всяко бывало. Но чтобы вот так, в начале месяца апрелмаанн, солнце потухло и все вокруг накрыла тьма… Да это же… это вправду страшно…
Остальные зеваки — мальчишки с девчонками, бабы и мужички — с криками врассыпную бросились. Всех из Лопарского переулка словно ветром сдуло.
А эти новые люди от радости еще больше плясать стали. Радуются, веселятся, словно их бог умер. А вместе с ним и Михаил Распутин. Но не умер он, так стоять и остался. Стоял и на померкший мир смотрел. А потом решил убить этих могучих колдунов, что погасили в мире солнце. Убивать человека нельзя. Это и Сердитый-отец-Евлампий говорил и Анна Васильевна. Да и как можно человека убить? Но тут другое дело. Не люди это. Колдуны это. Солнце погасили и радуются… И уже карабин с плеча сорвал и затвор дернул, но тут встретился глазами Михаил Распутин с той девкой, с той самой девкой, что вчера игралась с ветром, словно с большим лохматым псом.
— Погоди… — услышал он.
Чудно как-то услышал. Девка вроде молчала, а вроде как и говорила сразу.
— Ты погоди. Это четвертый знак, самый главный…
И тут солнце снова засветило. Сперва не сильно, а потом во всю прыть. У Михаила Распутина даже глаза заслезились.
*****
Полное солнечное затмение за полярным кругом случилось восьмого апреля тысяча девятьсот двадцать первого года. Именно к нему так спешили Кондиайн и Варченко. И ведь успели. Успели же!
Вот и радовались как дети.
— Это будут потрясающие снимки, — улыбался Тамиил.
Он упаковывал фотопластинки в черную бумагу и передавал их Александру Васильевичу, который бережно укладывал свертки в ящик под номером пять.
А Кузминкин, схватив за руки Наташу и Эль, исполнял неимоверную кадриль, меся своими сапогами землю, едва подсохшую после вчерашней пурги. Он был потрясен! Он был восхищен! Он был возвышен и окрылен! Он никак не мог совладать со своим восторгом, да и не хотел этого…
— Три-та-ти-ра ти-ра, — напевала Наташа, приплясывая по расхлябанному месиву своими видавшими виды сапожками. — Три-та-ти-ра ти-ра.
Юля стояла чуть в сторонке, приложив ладошку ко лбу и смотрела на вернувшееся в мир солнце. А неподалеку, так же прикрыв глаза ладонью, стоял и смотрел на солнце Михаил Распутин.
— Юлька, ты осторожней, — крикнула ей раскрасневшаяся от пляски Эль Кондиайн. — Глаза сожжешь.
А Кузминкин уже закручивал ее под руку и все приговаривал:
— Вот так Норд! Вот так Норд!
И тут же так лихо вертанул за руку Наташу, что она, закружившись волчком, подкатилась к нему…
— Три-та-ти-ра ти…
И не удержался чекист, не совладал с собой, не сумел — вдруг прижался губами к Наташиным губам, замер так на мгновение… и резко отпрянул, испуганно глянув на Варченко. Их взгляды встретились, и в воздухе повисла неловкая пауза.
Наташа зарделась и потупилась, словно провинившаяся гимназистка.
Эль недоуменно уставилась на Кузминкина, а Тамиил с тревогой на Александра Васильевича…
И в этот момент из барака показалась взъерошенная, заспанная и слегка помятая Лидочка Маркова. Она с прищуром взглянула на застывших экспедиционеров и спросила сипло:
— Вы чего расшумелись?
— У нас тут солнечное затмение, — взглянула на нее Юля.
— A-а… понятно, — тряхнула взлохмаченными кудрями Лида и зевнула.
— Ты все проспала, — пожала плечиками Юля. — А мы тут веселимся в честь этого знаменательного события.
— Понятно, — Маркова посмотрела на Кузминкина. — Степан Иваныч, вы бы поосторожней. После вчерашнего вон как раскраснелись. Я же предупреждала, что у вас может случиться гипертонический криз.
— Хорошо, товарищ доктор, — сухо ответил чекист. — Я постараюсь.
— Тамиил, — сказал Варченко остолбеневшему астроному. — Запаковывайте ящик.
*****
Михаил Распутин вернулся на Ловозерский погост через четыре дня. Он доехал до своей тупа — деревянного сруба на высоких пеньках. В этой избушке на птичьих ножках зимовала его семья. Приказал жене дать ему новую пэска, сшитую из теплых шкур осеннего оленя. Надел ее, подпоясался выходным ремнем, который раньше надевал только когда ходил на проповеди Сердитого-отца-Евлампия, подвесил ножны с ножом, кошелек с медными амулетами и пошел к Анне Васильевне, у которой все это время лежал и болел сын Федор.
Он рассказал нойда все, что увидел в городе. И про новых людей, и про пургу, и про колдунов, заставивших вдруг зажмурится солнце. А еще про девушку, которая говорила с ним, не раскрывая рта, а потом велевшая солнцу моргнуть и открыть свой блестящий глаз… Он рассказал ей все, только про страх свой умолчал. Не пристало как-то…
— Ты думаешь, это она? — спросила Анна Васильевна.
— Я не знаю, — сказал Михаил Распутин.
А потом он забрал Федора, положил его на легкие саамские нарты — ноартсоанн — укутал медвежьей дохой, понукнул ездового оленя и помчался в город Мурманск.
У парня была чахотка в открытой форме. Так сказала Маркова после осмотра. Еще она сказала, что парень не жилец, что уже легкими отхаркивает. Но старый лопарь ей не поверил, он сказал, что «нойда новых людей» его сына вылечит, а за это он ей отдаст свой кошель с талисманами, новый пояс, десять связок рыбы и еще пять ездовых оленей в придачу.