Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 58)
Но кто этот художник, что, не скупясь на краски, густыми мазками красит небо в синее? Кто тот музыкант, что наполняет все вокруг звуками? Свист ветра, рокот волн, набегающих на берег, щебетание птиц и шум в деревьях и травах. Музыка…
Кто тот писатель, что бросил в этот мир слова? Простые слова о простых вещах.
Кто тот творец, который соединил в себе все достоинства и недостатки и художника, и музыканта, и писателя. Тот Мастер, что собрал воедино отголоски собственных мыслей, чаяний и надежд, чтобы выплеснуть их во вселенную и овеществить, наполнить жизнью, наградить разумом.
И в этот момент она вдруг вспомнила обрывок сна, который заставил ее сегодня выбежать из ставшего надежной и уютной крепостью барака в большой и волнительный мир… И слова, которые пришли ниоткуда за мгновение до пробуждения. Слова, которые сложились во фразу, и она стала главной:
— Это… ты…
Она остановилась, огляделась вокруг и ощутила, как меняется запах тундры, как тяжелые серые валуны приобретают правильные формы, как через пустоши и топища пролегают широкие дороги и легкие пути…
Это было лишь видение. Морок. Шутка ума. Это длилось только мгновение, и все распалось, словно лист мокрой газетной бумаги. И вокруг раскинулась суровая пустошь Мурмана.
— Я схожу с ума, — подумала Юля, но потом вспомнила, что она и так сумасшедшая, и почему-то стало холодно и сыро, и ей захотелось обратно в протопленный теплый барак.
В бараке ее ждал Кузминкин. Он привез очередную партию экспедиционных заметок.
— А я уж заволновался, Юлия Вонифатьевна, — сказал чекист.
Вид Струтинской его не смутил. Привык уже.
— Да неужто и вправду, товарищ чекист? — всплеснула Юля озябшими руками.
*****
На Ловозерском погосте у команды Варченко работа шла полным ходом. Саамы проникались все большим доверием к чужакам. Многие уже не обращали на них внимания, и это было хорошим знаком. Чужие становились своими на погосте. А однажды, как раз накануне солнцеворота, восемнадцатого июня, так пометил он в своих записках, Александру Васильевичу пообещали показать саму Луот-Хозик — оленью Хозяйку.
Для этого Распутин сварил сильно пахнущий грибами, черный по цвету и горький до колик в желудке отвар. Потом они уехали в тундру, туда, где паслось стадо оленей, стадо Михаила Распутина.
Саам развел огонь посреди покрытой берестой и оленьими шкурами куваксы. На очаг поставил полный котелок с водой из Ловозера, положил на камушек рядом деревянный черпачок с интересной резьбой, пригласил Александра Васильевича подсесть поближе к огню, сел напротив, достал из чехла на поясе варган и заиграл долгую как тундра мелодию.
Они просидели так три дня. Ничего не ели и только пили теплую воду, черпая ее черпачком из котелка..
На третий день, как раз двадцать первого июня двадцать первого года, Распутин перестал играть, достал кожаную флягу с черным варевом, и они с Варченко сделали по несколько глотков. Потом вышли в тундру и сели на большой теплый камень, прямо лицом к солнцу. Распутин вновь поднес к губам варган и зацепил пальцем язычок… и Александр Васильевич увидел мир таким, каким видит его саам.
Этот мир был похож на тот, к которому он привык, но в тоже время был совсем другим. Нет, все так же олени разбрелись по тундре, все так же солнце висело над горизонтом, а берег возле куваксы все так же омывали воды Ловозера, только Александр Васильевич заметил то, что раньше не видел или просто не обращал внимания.
Он увидел тени, скользившие вокруг стада, радужные переливы волн на поверхности озера, диковинных птиц и невиданных зверей, летящих по мерцающим небесам и бегущих по разноцветной тундре. Он увидел тонкие струны, пронизывающие все пространство от земли до неба.
Он даже увидел нечто совсем уж странное — большой город на горизонте, залитый огнями и яркими вспышками невиданного света. Эти вспышки напомнили ему магниевые пукалки фотографов, но светились мягче и не резали глаза. Вспышки носились над городом, а потом взмывали вверх и пропадали в синей выси. Затем спускались вниз и, как ни в чем не бывало, продолжали свои круги над городом.
У Александра Васильевича появилось странное ощущение, что он одновременно смотрит на этот город со стороны и сверху — с высоты птичьего полета. И от этого смещения точек зрения у него кружилась голова.
Сам призрачный город был далеко. Так, во всяком случае, показалось Варченко. Но этот город был огромен. Шпили и высоченные башни занимали центр. Их силуэты отчетливо вырисовывались на фоне синего неба, а по бокам от исполинов стояли здания пониже. Потом еще ниже и еще.
Со стороны казалось, что он похож на пирамиду, но почему-то Варченко был уверен, что город сверху выглядит как круг. Идеальный круг с большим кольцом мощеной гранитными плитами дороги, широкой и ровной, как Лавозерская тундра. По дороге двигались странные повозки, а по обочинам ее светились красным яркие полосы.
Когда зрение вернулось в норму, Варченко осознал, что призрачный город находится на юго-западе от того места, где они сидели с саамом. И Александр Васильевич хорошо запомнил направление.
— Что это? — спросил он саама.
— Где?
— Да вот же, — показал Александр Васильевич в сторону города рукой, но тут видение исчезло.
Город растаял словно мираж.
И следа от него не осталось.
— Там Сейд-озеро, — ответил Распутин, а потом толкнул Варченко в бок. — Смотри! Она! Луод-Хазик, — и с удвоенной силой заиграл на варгане.
Александр Васильевич повернулся и увидел, что среди оленей танцует молодая стройная обнаженная девушка. Он хотел спросить, откуда она взялась, но понял всю глупость своего вопроса.
Он ударил ладонью по камню, и камень вдруг отозвался густым рокотом, точно большой тяжелый бубен. Александр Васильевич ударил по камню снова, и камень завибрировал, а по тундре прокатилась упругая волна. И естествоиспытатель застучал по камню, стараясь попасть в ритм мелодии варгана. Варган пел. Камень гудел. А Луод-Хазик танцевала. Что может быть естественней танца под музыку?
Девушка грациозно взмахивала руками, встряхивала белыми плечами и плавно скользила на длинных легких ногах между оленей и камней, стараясь не задеть струны мирозданья, соединяющие небо и землю.
Она то взвивалась над оленями и парила над стадом, раскинув руки и согнув в колене левую ногу, то стелилась по земле, подныривая под брюхами самок, то кралась хищной волчицей, то хохлилась полярной совой, а то вдруг становилась гибкой как былинка, пригнутая к земле холодным ветром.
Танец ее был изящен, гармоничен и неимоверно чувственен. Ноздри естествоиспытателя шекотнул тонкий мускусный аромат разгоряченного женского тела, и по позвоночнику Варченко прошла горячая волна.
Что-то знакомое было в этой девушке. Александр Васильевич присмотрелся сквозь запотевшие стеклышки очков, и ему показалось, что эта волшебная нимфа, это нездешнее создание неземной красоты… это аспирантка Оленька, лаборантка Михаила Яковлевича Мошонкина.
И что-то кольнуло его в сердце. Легонько, точно мягкая кошачья лапка решила выпустить острый кончик коготка. И кровь ударила ему в лицо, и разлилась жаром по чреслам.
— Как? — изумился Варченко.
Но тут девушка задела рукой одну из великих струн, все вокруг заполнилось чарующим звуком, и… осыпалось. Исчезло. Испарилось.
Варченко вдруг понял, что сидит на большом камне и смотрит на оленье стадо. Рядом сидит саам и играет на своем варгане. И нет той девушки, похожей на Ольгу, и нет никаких струн и радужных вод. Обычная тундра с оленьим стадом и синим небом над головой.
— Действие отвара кончилось, — подумал естествоиспытатель, и словно саблей резануло живот, резануло так, что Александру Васильевичу показалось, если б не стекла очков, глаза выскочили бы из глазниц.
— Что же вы, Александр Васильевич, — ругалась на него потом Маркова, а сама все размешивала марганцовку в большой склянке для промывания. — Разве же можно тянуть в рот всякую гадость? Ну-ка, пейте немедля, и вот вам тазик.
— Ну… — простонал Варченко. — Оно того стоило.
— Понятно, — взглянула на него Лидочка с сомнением. — Я так думаю, нужно еще и клизму поставить.
А ближе к осени, в конце августа двадцать первого года, ночное небо над тундрой озарилось всполохами полярного сияния. И в Лавозерский погост пришла эпидемия мерячения.
Первой заболела жена Михаила. Она убила свою пятимесячную дочь, размозжила ей голову о большой серый валун.
Красное на сером. Жутковатое сочетание.
— Без паники, — сказал своим Александр Васильевич. — Мы для этого сюда и приехали.
*****
Есть в этом что-то абсолютно противоестественное — мать, убивающая своего ребенка. Что-то мерзкое на уровне естества. Такое же мерзкое, как ребенок, убивающий мать. Как в том, так и в другом есть угроза самому человечеству — нам как виду, виду разумных животных. Опять же материнский инстинкт… Одним словом — это табу, запрет, запрятанный где-то очень глубоко… А вот запрета на убийство взрослого взрослым у нас почему-то нет. Еще со времен Каина и Авеля.
Вот все знают, что один укокошил другого. И это было первое убийство человека человеком. В Библии. Вы же должны были изучать, вы же историк. Курс атеизма в вашем университете был? A-а, вы еще в гимназии проходили?
Хорошо… тогда не буду пересказывать эту историю. Лучше о причинах и следствиях…