Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 57)
— Не меня, вот его проси, — шепнула ему та девушка, Юля, что говорила на его языке, и показала на главного колдуна, самого большого начальника — строгого на вид и в очках.
И Александр Васильевич за парня взялся.
Маркова для него в бараке угол отгородила.
— Чтоб он тут всех нас не перезаразил к чертовой матери, — пояснила она Наташе, повелела всем марлевые повязки надеть и руки спиртом протирать. — Туберкулез, да еще такой запущенный, отрытая форма, это же жуть.
Вздохнул Кузминкин, но спирт выделил.
— Для медицины он уже мертв, — согласился с ней портовый врач, которого Лидочка пригласила для консультаций.
— Ну, — сказал Варченко, — значит, солнечные ванны ему точно не помешают.
И велел парня раздеть догола и на улицу вынести.
Специально для этого носилки соорудили.
В первый день вынесли на пять минут. Холодно на улице было, ветрено, хоть и солнечно. Солнце, точно стараясь наверстать упущенное за время затмения, светило во всю. Эль боялась, что парень замерзнет, но Юля обещала за ним приглядеть. Так и была все время лечения подле него.
На второй день на десять минут на солнце оставили. На третий, Федор под солнечными лучами пятнадцать минут пролежал. Так его всю неделю и таскали.
А на седьмой день парень сам на улицу вышел. Слаб был, шатало его, и если бы не Юля, точно упал бы. Но она вовремя плечо подставила и Федор на солнышко выбрался, на носилки лег.
Еще через неделю у мальчишки аппетит появился. Отец ему оленины привез и для всей экспедиции тоже, а то чего им на консервах-то сидеть.
К концу мая Тамиил свой доклад «Об особенностях наблюдения солнечного затмения за полярным кругом» закончил, и вместе с Эль они в Питер собрались, отчет для Главнауки сдавать. Тогда вся команда деньгами скинулась — а где их здесь, в Заполярье, тратить? — для Федора на дальнейшее лечение.
— Это невозможно! — изумился приглашенный для контрольного осмотра портовый доктор.
Но Маркова только руками развела. А Варченко сказал:
— Это меня один финский колдун научил.
— Колдовство — вздор и мракобесие, — сказал доктор.
— Вот и я говорю, — согласился с ним Варченко и со Струтинской переглянулся.
— Ему бы, конечно, сейчас на юг куда-нибудь, в Крым, — вздохнул доктор и на Маркову посмотрел с тоской. — Вы согласны, коллега?
— Безусловно согласна, — сказала Лидочка. — Йодистый воздух и тепло. Опять же солнца много. И овощей с фруктами.
— Так мы уже решили, — сказала тогда Наташа.
Она все последние дни тихая была. И Кузминкин тоже.
— У Тамиила в Ялте близкий друг живет, однокашник. Он согласился Федора у себя на лето поселить.
— Повезло тебе, парень, — похлопал доктор больного по плечу.
А Федор только улыбнулся в ответ.
Провожали Кондиайнов, а с ними и лопаря, шумно. И Мошонкин на проводы пришел, и аспирантка Ольга с ним, и еще несколько человек из «заполярной интеллигенции», с которыми успели познакомиться и подружиться Тамиил и Эль.
Федора пришел проводить отец. Они постояли в сторонке молча. Потом Михаил Распутин снял с пояса кошель с оберегами, отдал сыну, вздохнул и поклонился ему в пояс. А сын поклонился в ответ. Вот и попрощались.
А после того, как поезд тронулся, он помахал ему вслед рукой. И по дороге со станции пристал к Александру Борисовичу:
— Куда тебе оленей перегнать?
Тот посмотрел на старого саама и сказал:
— Оленей ты себе оставь.
— Как оставь! — взмолился саам. — Нельзя оставь! Я духам слово дал, отплатить должен. От чистого сердца.
— Хорошо, — сказал Варченко. — Ты отплатишь.
Я не знаю всех подробностей договора, который заключили Александр Васильевич и Михаил Распутин, только с этого момента перед экспедицией открылась вся Ловозерская тундра.
Вы даже представить себе не можете, как она красива летом. Неброские цветы, зеленые лишайники и огромный мир, населенный духами, карликами, древними верованиями и суевериями.
*****
Михаил Распутин оказался на Ловозерском погосте человеком уважаемым — председатель туземного совета, что-то вроде вождя или старейшины. И потому экспедицию Варченко пускали туда, куда чужакам вход был запрещен.
Их принимали радушно и открыто. Только нойда Анна Васильевна почему- то уехала из селения, едва Распутин сказал ей, что Варченко хочет на лето перебраться на погост. Молча собралась, погрузила пожитки в лодку и поплыла по Ловозеру, даже не оглянувшись на родное селение.
— Пути нойды не знает и сама нойда, — вспомнил Михаил Распутин старую поговорку и пошел встречать гостей.
Встреча оказалась радостной, только молодежь немного стеснялась и с опаской поглядывала на пришлых. Но Наталья быстро нашла общий язык с матерями и бабушками саамских мальчишек и девчонок, а потом и с самими ребятами. Она записывала сказанья и поверья, перенимала приемы пеленания детей и приготовления еды. Наблюдала за бытом саамских хозяйств и заносила заметки в толстую черную клеенчатую тетрадь, которую повсюду носила с собой.
Лидочка Маркова провела осмотр практически всего населения погоста. Отметив в своих записях опрятность, чистоплотность и отменное здоровье жителей.
— Вот это да! — говорила она Кузминкину. — У них все зубы целы!
— Да и сами ребята крепкие, — согласился Степан.
— Вот он, — подытожила Маркова, — настоящий естественный отбор.
Юлю встретили с великим почтением. Даже чересчур великим. Детишки, которые гроздьями висли на Наташе и Кузминкине, бросались врассыпную, стоило только ей появиться на погосте. Мужчины замолкали и кланялись, а женщины почтенно прерывали работу и замирали в благоговении. Одним словом — настораживались, точно она могла наказать их за какое-то непослушание.
— Почему? Я ведь не читаю их, — сказала она Александру Васильевичу в первую поездку на Ловозерский погост. — Или они закрыты, или у них и впрямь нет никаких мыслей. Даже Распутин, и тот мутный какой-то.
— Так же, как я? — спросил Варченко.
— Нет. По-другому. Вы для меня совсем как провал, черное пятно. А вот они… словно в дымке все, словно в тумане.
Потому Юля редко приезжала на погост, только по чрезвычайной необходимости. Все остальное время она оставалась в Мурманске, на базе экспедиции. На нее легла ответственность за систематизацию всей полученной информации. Струтинская сводила все заметки в одну стройную систему. Большой черновик.
Раз в неделю Кузминкин приезжал в город, привозил ей листы, исписанные быстрым почерком Александра Васильевича, или округлым почерком Наташи. А иногда чекист передавал ей заметки Марковой. Та занялась сбором материала к статье по евгенике, и от Лидочкиных закорючек у Юли болела голова.
Потом, когда экспедиция закончится и они вернутся в Петроград, Александру Васильевичу будет легко написать и отредактировать доклад об итогах этой поездки.
Материала было много, и скучать Струтинской было некогда. Лишь иногда она выбиралась из барака, чтобы дойти до станции и с машинистом передать в Петроград пакет с копиями записей. В Питере эти заметки получал Тамиил. Он раз в неделю специально ходил на станцию. В свою очередь Кондиайн отправлял с тем же машинистом свои расчеты в Мурманск.
Изредка Юле удавалось погулять по окрестностям. Недолго. Почему-то гулять одной ей совсем не хотелось. К тому же в одиночестве к ней приходила одна и та же мысль:
— Кто я?
Она много, много-много раз пыталась… Она старалась вспомнить хоть что- то… из той… прежней, настоящей ее жизни… Хоть на чуть-чуть приоткрыть тот глухой занавес, что отделял от нее все, что было до того момента, как она осознала себя в палате Института мозга.
И Бехтерев, и Варченко искренне хотели помочь ей.
Вспомнить. Вспомнить. Вспомнить!
Но все было напрасно.
— Кто я?
Странный вопрос… Однажды, уже здесь, на Кольском, в тот первый день, когда была вечеринка, ей показалось… Но только показалось…
А потому та, которую близкие ей люди называли Юлией Вонифатьевной Струтинской, загружала себя работой, восхищалась красочными заметками Наташи, радовалась четким записям Варченко и чертыхалась, стараясь разобрать «лекарский почерк» и жутковатые в своем цинизме идеи Лидочки Марковой. Лишь бы этот проклятый вопрос — кто я? — хоть ненадолго оставил ее в покое.
В день солнцеворота, двадцать первого июня двадцать первого года, Юля проснулась от ощущения зыбкости этого мира. Ей вдруг показалось, что если она сейчас же не откроет глаза, то все вокруг так и останется в вечном мраке.
Она вскочила с постели и решительно выбежала на улицу, прямо навстречу солнцу. Побежала прочь от города, совершенно не замечая, что босиком, что только одна ночная сорочка прикрывает ее тело. Ей это было неважно.
Мир представился ей всего лишь декорацией. Выгородкой большого спектакля, в котором ей отведена совсем не главная роль. Так чего же тогда стыдиться? Зачем думать о холоде или ветре, если все это не настоящее, а только придуманный кем-то и воплощенный обман.