Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 53)
— Ясно. Ищи-свищи его… — хмыкнул Данилов.
— И еще… Берия — враг.
— Что?
— Берия — враг, — отчетливо сказал Вася. — Помните Тушино? Вы воришку еще задержали… А Берия велел его отпустить… А карманник-то на однорукого работает. Это они меня… Вы же сами говорили, что однорукий всегда себе в помощники карманника и бугая берет… Так и было.
Вася вдруг задышал тяжело, кашлянул, в уголке рта появилась темная, почти черная кровь. Данилов хотел позвать врача, но Вася его остановил.
— Лаврентию Берии нужна Струтинская… Она знает, где «Черная папка». Однорукий тоже папку ищет…
— Что за черная папка?
— Не знаю, но что-то очень важное… Очень важное… Эта «Черная папка»… немцам она очень нужна… Очень… и Берия им… он карманника… — Вася замолчал, и Данилов беспокойно оглянулся на дверь, но Ермишин заговорил вновь. — Мы куда-то влезли… куда не надо… Вы уж осторожней, Николай Архипыч… — и застонал.
Данилов растерянно снял очки, затем надел их и снова снял:
— Ты держись, Вася, держись.
— Вы побудете со мной, товарищ капитан? Мне немного страшно…
— Конечно, побуду.
— Спасибо… И осторожней… что-то тут не так… что-то не так…
В горле у Ермишина булькнуло, и по его телу прошла судорога.
— Доктор! — крикнул Данилов. — Доктор!
*****
Однажды Миша Булгаков, это писатель такой, пока не сильно известный, сказал мне, что кирпич на голову просто так не падает. Знаете, мне кажется, он был прав. Конечно, это слабое утешение, но может быть, Вася Ермишин и родился на этот свет как раз для того, чтобы вы узнали о «Черной папке». А может быть, я ошибаюсь, и наша жизнь — только череда случайностей.
Все же мне его жаль. Знаю, что и вам тоже. Мне кажется, он хороший человек… вот видите… я не ошиблась…
А жизнь идет дальше. И все происходит своим чередом. Все развивается, все изменяется, и мы все спешим куда-то, стараясь непременно успеть. А куда спешим? Зачем спешим? К чему подгоняем время, совершенно забывая о том, что «вчера» уже нет, а «завтра» еще не наступило? Что «сегодня» и «сейчас» — лишь краткий миг между прошлым и будущим, но это самый ценный миг нашего существования. Миг, в котором мы на самом-то деле живем. И это единственное, чему нужно радоваться.
Один вздох, один удар сердца, всего один короткий шаг секундной стрелки по циферблату, и его уже нет… Он уже в прошлом, и его невозможно прожить заново. Никак не возможно… И только память… Память возвращает нас туда, где мы уже никогда не будем…
глава 11
Команда Варченко успела вовремя. Седьмого апреля тысяча девятьсот двадцать первого года экспедиция прибыла в Мурманск. Они очень спешили, и на то были причины.
У Саши Кондиайна было особое задание от Главнауки. Для этого ему дорогущий цейсовский телескоп выделили, и за него он больше всего переживал, когда случилось крушение. Но каким-то чудом телескоп не пострадал. Как впрочем и остальное имущество экспедиции. Да и сами участники отделались лишь синяками, ссадинами и попорченными нервами. Из-за этого крушения экспедиция опоздала более чем на сутки.
Всего год прошел с того момента, как в Мурманске сменилась власть. Город выглядел жалким. Основанный в шестнадцатом году на Мурманском Поморском берегу как военно-морской порт у незамерзающей Семеновской бухты, он стал последним городом, заложенным Российской империей и уже в восемнадцатом оказался под оккупацией интервентов. Антанта высадила десант. Потом сюда пришла Красная Армия и прогнала оккупанта.
Западные вояки уходили в спешке. Даже «чемоданы» свои — красные домики из гофрированного железа с круглой крышей и большими проушинами наверху — в спешке оставили. Мурманский оккупационный корпус — полторы тысячи британских и около сотни американских морских пехотинцев — размещался еще недавно в этих домах, а теперь они стояли ровными рядками, словно багаж, забытый великаном-растеряхой: пустые, холодные и никому не нужные.
— Ох уж эти русские… — сказал капитан американского крейсера «Олимпия», который забирал интервентов. — Обманщики и негодяи!
Он был отчасти прав. Ведь разрешение на интервенцию Мурманска дал сам наркомвоенмор товарищ Троцкий. Даже несколько совместных боев против белофиннов провели, а потом рассорились.
Ну откуда ему было знать, что на заседании Реввоенсовета Сталин, мало известный широкому обывателю Сталин, словно мальчишку отчитал всесильного председателя Реввоенсовета. Наорал на Льва Давидовича тогда Коба. Сильно наорал: «Не для того поморы те края веками для России берегли, чтоб какой-то Бронштейн их своим приятелям из Британии и Америки продал!»
Он вообще — Сталин, то есть, — в выражениях не стеснялся. Особенно, когда выпивал. В тот раз, наверное, тоже принял. Хотя товарищи, сколько потом не допытывался у них Лев Давидович, запаха от Кобы в тот день не заметили.
Тогда же и было принято решение: договор Троцкого с Антантой считать недействительным, от предложенных денег отказаться и те, что уже поступили как предоплата «временной аннексии», вернуть, а оккупантов считать врагами.
Приняли большинством голосов — впервые доводы Троцкого были отвергнуты.
Лев Давидович очень тогда на Кобу обиделся.
На всю жизнь.
*****
А между тем экспедиция спешно разгружалась.
— Да… — сказал Кузминкин, глядя на рассыпанные по берегу бухты домишки и бараки вдоль только намеченных улиц и переулков. — А городок-то дрянь.
— Это еще не город. Это только зародыш города, — сказал ему Александр Васильевич и похлопал чекиста по плечу. — Вот лет через двадцать-тридцать…
— А по-моему, — Эль Кондиайн опустила на платформу свой этюдник. — Очень даже живописно.
— Это же здорово — оказаться в самом начале, — поддержал жену Тамиил.
— Вначале чего? — переспросила Маркова.
— А чего угодно, — ответила ей Наташа.
Юля отошла чуть подальше, вдохнула холодный сырой воздух и с тихим удивлением сказала:
— Домом пахнет…
— Что? — спросил Варченко.
— Нет, ничего… — ответила девушка и поспешила на помощь Лидочке, которая зацепилась большим узлом с вещами за какой-то крюк у дверей теплушки.
— Ой, — вдруг встрепенулась Наталья. — Смотрите! От города люди бегут.
— Это, наверное, с выездной лаборатории. Мне обещали, что телеграмму им отстучат, чтобы встретили нас, — сказал Александр Васильевич.
— Это Мошонкин, — улыбнулся Кондиайн. — Радиоинженер. Да, точно он, я вам про него рассказывал. Михаил Яковлевич! — крикнул он и приветственно помахал рукой спешащим к станции людям.
Кузминкин же осторожно поставил ящик с телескопом на деревянный настил платформы и огляделся.
— Не понимаю, — сказал чекист. — Это же Норд, а теплее, чем в Питере. И снега нет.
— Это ничего, — усмехнулся Тамиил. — Посмотришь, Степан Иванович, что к вечеру будет.
И к вечеру началось.
Северный ветер накрыл Мурманск. Холодный, влажный, со снежными бомбами, которые с глухим буханьем разбивались о стены барака. С жутковатым завыванием и барабанной дробью льдинок по стеклам маленьких окошек. Со скрежетом по железной крыше. С порывами «от сильного до очень сильного», как называли это метеорологи.
Их было двое, метеорологов, в толстых вязаных свитерах, нестриженных и бородатых. Ребята молодые и веселые.
Кузминкину они очень понравились. И вообще, люди, встретившие их на станции, помогавшие перевезти скарб экспедиции сюда, в просторный бревенчатый барак на самом берегу, были очень радушны.
И сам Мошонкин, и его помощники, и эти двое бородатых, как деревенские попы, метеорологов, и аспирантка Ольга, которая сразу нашла общий язык с женщинами экспедиции, и какие-то люди, с которыми чекист еще не познакомился, все радостно галдели, обнимались, засыпали приехавших вопросами о том, что там творится на Большой Земле.
Все они были с юга. Все приезжие, чужие в этом краю. Пришлые. И здесь, за тысячу километров от цивилизации, воспринимались как родные люди. Это как в шумном заграничном городе среди иноязыкой толпы выхватить звук родного слова, понятного с рождения языка. Даже где-нибудь в Бомбее с его постоянным шумом и гомоном, сравнимым с шумом Ниагарского водопада, мозг моментально среагирует на родную речь. И этот случайно встреченный соплеменник будет казаться роднее самых близких людей.
А здесь, на краю вселенной, любая весть, любой новый человек, приехавший оттуда, где все так привычно, комфортно и понятно, воспринимался как маленькое чудо. Как друг, товарищ и брат.
— Вот он, Норд, — улыбнулся тогда Кузминкин.
— Не-е. Это Лапарский переулок, — сказал чекисту один из метеорологов, то ли Сева, то ли Леша. Кузминкин пока еще не запомнил, кто есть кто.
— А переулок-то где? — удивленно оглядел чекист пустынный берег.
— Будет, — рассмеялся то ли Сева, то ли Леша. — Обязательно будет.
— Идемте, товарищи, идемте, — словно радушный хозяин Михаил Яковлевич Мошонкин, руководитель мурманской выездной лаборатории Главнауки, радист милостью божьей, как назвал его Тамиил, пригласил экспедицию в барак. — За вещи не беспокойтесь, ребята разгрузят, а для вас уже и столы накрыты.
— Извините, Михаил Яковлевич, — сказал Барченко. — Только сперва с поклажей разберемся, а уж потом и за столы можно.
— Леша, — обратилась Ольга к одному из бородатых. — Сколько времени-то у нас?