Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 52)
— Николай! Где ты?! — она старалась быть сдержанной, но Данилов услышал, как у нее дрогнул голос.
— Здесь, недалеко, — ответил он.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Все в порядке. Просто… хотел услышать тебя. Соскучился.
— Я тоже. Ты будешь завтра?
— Хотел бы… Но не получится. Нужно еще задержаться ненадолго. Тут обстоятельства…
— Понимаю… — Николаю показалось, что в голосе Марии промелькнула грусть.
Он мгновение помолчал, а потом сказал:
— Я очень хочу сказать, что люблю тебя.
— Я тоже…
— «Графин»! «Графин», это «Самовар»! — крикнул прямо в ухо Данилову противный женский голос. — Что у вас там за шуры-муры по служебной линии?
И их разъединили. Он даже не успел попрощаться, что его очень разозлило.
— Ну, «Самовар», держись! — выдохнул он в трубку резко, однако ответа не последовало.
Данилов бахнул трубкой по аппарату, достал папиросы из кармана, вспомнил, что здесь курить запрещено, и вышел из узла связи.
— И чего это я, — на воздухе он немного успокоился. — Это же служебная линия.
В Харькове приземлились ночью. Данилов поблагодарил летчиков, пообещав проставиться при случае, отчего пилоты шутейно отмахнулись:
— Мы — люди военные, нам не положено, — и тепло попрощались с Николаем.
А Данилов добрался до дежурного по аэропорту, вытребовал себе служебную машину и прямиком отправился в Харьковский военный госпиталь.
Доехав до улицы Культуры, водитель остановил автомобиль.
— Вон тот дом, — мотнул он головой.
— Спасибо, — сказал Данилов, и чуть не бегом поспешил к зданию госпиталя.
Двери, конечно же, оказались заперты. Ночь на дворе. Все спят — и больные, и здоровые. И врачам тоже отдыхать нужно.
Капитан не стал стучать, обошел здание и обнаружил дверь приемного отделения. Здесь был электрический звонок, на него он и надавил. Почти сразу дверь открылась, заспанная медсестра уставилась на Данилова. Видок у него был совсем не респектабельный — щетина на щеках, помятая фуражка, забрызганный грязью плащ, грязные сапоги. Даже очки, и те были запачканы.
— Чего тебе, мил-человек? — спросила медсестра и сразу добавила: — Спирту не дам!
— Мне дежурного врача, — сказал Данилов и полез в карман за удостоверением.
Через десять минут он уже спешил по больничному коридору, стараясь не слишком топать сапогами, чтобы не будить больных.
— Есть ли шанс, доктор? — с тревогой спросил он молодую бойкую женщину в белом халате, которая вела его за собой.
— Я, честно говоря, не знаю, как он до сих пор еще жив, — ответила врач. — Его будто в железной бочке со стратостата скинули. Четыре ребра сломаны, ключица перебита, два пальца на левой руке отсутствуют, а все лицо и вся грудь в порезах, — она немного помолчала, потом сказала: — Я не знаю, что там случилось, но вместе с ним привезли и того изверга, который с ним такое сотворил. Он в морге. На судмедэкспертизе. Горло себе перерезал. Сам. Перочинным ножом. Не представляю… Это каким же чудовищем надо быть…
— Я его не разбужу?
— А вы думаете, с таким ранами можно уснуть?
И она открыла дверь палаты.
Здесь было светло. Рядом с больничной кроватью сидела нянечка, которая смоченным в воде бинтом осторожно протирала разбитые губы больного.
— Как у нас дела? — спросила врач нянечку.
— Жар, — ответила та. — Температура тридцать девять и восемь.
— Ясно, — врач нагнулась над больным. — Василий… Вася… вы меня слышите?
— Да, — чуть слышно сказал Ермишин.
— Он приехал, — сказала врач. — Как вы просили.
Вася попытался открыть глаза. Не получилось.
— Ник… колай Архипыч?
— Да, Вася, да. Это я, — Николай взглянул на сержанта, и ему стало плохо. Очень плохо. Совсем не так, как давеча в самолете, а по-настоящему плохо. До боли в сердце.
— Пусть выйдут, — тихо сказал Ермишин. — Важно… Пусть выйдут…
— Да как же так? — спросила нянечка и посмотрела на Данилова. — Жар у него. Бредит.
— Товарищ военврач, — повернулся Данилов к доктору. — Не могли бы вы…
— Хорошо, хорошо, — сказала та. — Клава, идем…
— Но… — попыталась возразить нянечка.
— Ступайте, — строго сказал ей Данилов.
Нянечка нехотя поднялась со стула и пошла вслед за доктором.
— Как же так, Васенька? Как же так? — спросил Данилов, как только они с Ермишиным остались одни.
— Дурак потому что… Дурак, — прошептал Вася. — Но это не важно. Я ее видел, Николай Архипыч.
— Кого?
— Струтинскую.
— Как?!
— Это она Мишу… Она его заставила…
— Ты же мне в телеграмме сообщил…
— Знаю. Струтинская мертва, но ее… ее-то как назвать?
— Пусть будет, как будет… Мне Гай про свою сестру рассказал. Настоящая Струтинская погибла еще в восемнадцатом…
— Я ее видел.
— Ты уверен?
— Да. Если бы не она… — и Вася заплакал.
— Тише-тише… Тише, Вася, тебе силы беречь надо…
— Уже не важно… — прошептал Ермишин.
— Очень важно. Тебе еще выздоравливать…
— Она к Струтинским приходила… Камень принесла. По описаниям…
— Это я тоже знаю. Телефонограмму твою читал. Гай про нее тоже говорил. А камень?
— Они в ломбард рубин заложили… Девчонку, дочку Гая, поднимать надо, а бабушке даже пенсию не платили… Как кормильца забрали, они еле-еле концы с концами сводили… Тогда и камень… Квитанция из ломбарда у них на руках… Просрочена.