Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 48)

— Гражданин начальник, — укоризненно сказал ему вор. — Какие же вы, мусора, предсказуемые. Прав был Иван Степанович: легавый — он и в Харькове легавый. Ему наживку на след кинь, он уже не сорвется.

— Вы мне, товарищ? — хотел сержант Ермишин сделать вид, что он тут совсем ни причем, но не сумел. Сзади по затылку его чем-то тяжелым жахнули, и он отключился.

Очнулся уже здесь, в пыльном темном подвале. Коноваленко тут не было. Зато были однорукий гражданин и Миша-Идиот. Как зовут громилу, Василий узнал от однорукого. Тот так и сказал: «Осторожней, Миша, а то зашибешь товарища».

А что идиот — было и так видно. Эх, если бы не связанные руки… Но руки были крепко связаны и притянуты к спинке стула. Пока Михаил Ермишина мутузил, тот все старался узлы ослабить, но это было делом безнадежным.

Однорукого Вася тоже признал. Дело со «Стрелой» было известным, да и Николай Архипович про этого субчика рассказывал. Ермишин тогда еще удивился, такая особая примета, приметища даже — отсутствие левой руки почти по самый локоть, что никак ни спрятать, ни замаскировать, а немецкий агент все еще оставался на свободе.

— Значит, он хитрее нас с тобой, — сказал тогда Данилов.

Теперь Вася убедился, что его начальник был прав. Вон как хитро его в ловушку заманили. И еще одна очевидность ему открылась — вор Коноваленко работал на немцев, а Берия велел его отпустить. Получалось, что нарком тоже на немцев работает?

Да, получалось…

«Значит Берия враг?!» — пришла Ермишину дурная мысль. — «Как же так?»

Но тут новый удар вышиб из Васи эту мысль. А так же другие мысли — и дурные, и хорошие.

Нокаут!

Однако вода да прямо в лицо не позволила ему надолго отключиться. Холодно в подвале, и вода ледяная, куда уж тут забыться?

— Я же тебя предупреждал, осторожней! — рявкнул на Мишу однорукий.

— Не извольте беспокоиться, — спокойно ответил палач. — Все будет как надо.

— Иван Степаныч, — вспомнил Вася имя немецкого агента.

— Да, Васенька, — ответил ему однорукий. — Живой, я смотрю… Живучий… — а потом Михаилу сказал строго: — Иди-ка, дружок, перекури. Нам потолковать надо. Если что, я тебя кликну.

Миша пожал плечами, дескать, как скажете, кулак об Васин пиджачок обтер и вышел.

А однорукий над Ермишиным нагнулся и пальчиком кровь на губах потрогал. Посмотрел на красное пятно на холеном ногте и поморщился.

— Ты уж не обессудь, Васенька. Сам понимаешь, работа такая, — и чихнул прямо в лицо сержанту.

Хотел ему Ермишин ответить что-нибудь такое-этакое, но не нашелся. Видимо и вправду Миша-Идиот ему мозги отшиб. Может это и к лучшему? С дурака и спрос не велик.

— Ну, — сказал Иван Степанович, вытирая нос платком, — пока Миша на на воздусях остывает, ты мне расскажи-ка, любезный дружок Васенька, что вы про нее узнали?

— Про кого? — едва шевеля разбитыми губами, простонал Василий.

— Про нее, — Иван Степанович скомкал платок и сунул в карман, — про картотеку… У нас, в Абвере, ее называют «Черная папка». А у вас?

— Какая папка? — Василий действительно не понял, чего от него хочет фашист.

— Ты, быдло чекистское, не забывайся, — голос Ивана Степановича вдруг стал жестким, а взгляд колючим. — Ты еще пешком под стол ходил, а я уже вас, краснозадых, давил. Так что сказки ваши я наизусть знаю. Сначала корячитесь и в несознанку кидаетесь, а потом… Ты у меня тоже птахой петь начнешь. Придавлю как цыпленка!

— А одной рукой давить сложно, наверное? — спросил Ермишин.

Ну так, с языка сорвалось. Потом пожалел, конечно.

Немецкий агент схватил Васю за волосы, рванул их назад и вниз, запрокинул голову чекиста залитым кровью лицом вверх, взглянул Василию в глаза и заговорил быстро и четко:

— Вы ищете какую-то даму. Эта дама знает, где спрятана «Черная папка». Эта папка нужна Берии. Эта папка нужна нам. Вы в поисках уже три месяца. Вопрос: где та дама и где «Черная папка»?

— Я не понимаю… — прохрипел Ермишин.

— Ну да, ну да, — Иван Степанович разжал кулак, и голова сержанта упала на грудь. — Миша! — позвал он ласково. А когда в дверях появился Идиот, сказал: — Врежь-ка ему еще пару разочков, для просветления…

*****

А в это самое время за тысячу километров от харьковского подвала, в котором Михаил освежал память сержанта Ермишина, среди пермских лесов, в управлении Чердынлага, Николай Архипович допрашивал Гая Струтинского.

— Так вы утверждаете, — Данилов поправил очки, — что Юлия Вонифатьевна Струтинская ваша сестра?

— Да, — ответил осуждённый. — Моя сестра.

— А почему о ней ничего не сказано в вашем личном деле?

— П-потому, — вздохнул бывший инженер, — что Юлю убили в восемнадцатом году в Ленинграде. П-правда… тогда его П-петроградом называли, да это не суть важно.

— Как убили? — Данилов почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

— Застрелили, — просто сказал Гай.

— Расстреляли?

— Нет… застрелили.

— Не понимаю… — открыв папку дела сидельца, Николай пересмотрел быстро листки с протоколами допросов, закрыл папку, отложил ее в сторону и посмотрел на Гая Вонифатьевича. — Не понимаю…

— Я тогда в Петроградском П-политехническом учился, механике, а Юля со мной… Нам т-тетка отцовская — мы ей, значит, внучатые п-племянники — мансарду выделила, как раз на две спальни… Нас маменька в столицу п-послала… в люди выбиваться, чтоб не росли д-дураками. Сестра сперва курсы сестер милосердия п-посещала, а как их закрыли осенью семнадцатого, так горничной в семью одну устроилась. Ювелиры. Какие-то очень д-дальние родственники наши. Тетка даже письмо им п-писала, потому и взяли. Уж не помню, как их по фамилии… Гроссманы… Гройсманы… Нет, не п-помню…

Маменька из Харькова помощь присылала, на п-пансион и учебу. У нас там пошивочная мастерская была, модная, не бедствовали, но тут революция, неразбериха, мастерскую у маменьки отобрали, и нас… совсем без средств оставили. Вот она и устроилась. Горничной, к Гользманам… Надо же, вспомнил… Она хотела, чтобы я учебу закончил. Мне всего-то п-полтора курса оставалось… Платили неплохо… А потом… п-потом ограбление… Убили их всех и ее тоже. Из-за каких-то камней, будь они не ладны, застрелили. Я сам в морге ее тело опознавал, — и Струтинский, взрослый человек, мужчина, инженер и изобретатель, шмыгнул носом. — Так я у маменьки один остался, потому ее в личном деле нет, гражданин начальник, — взял себя в руки Гай Вонифатьевич.

Данилов давно заметил, что когда мужчины оказываются вырванными из домашней обстановки, из привычного круга родных и знакомых, будь то армия, тюрьма или дальняя командировка, они становятся довольно сентиментальными и тщательно это скрывают, держат фасон. Но иногда чувства вырываются наружу, причем порой в самый неподходящий момент. Так случилось и теперь со Струтинским.

Впрочем, и с ним самим было неладно. Он все время помнил о Марии, и оттого щемило сердце. А еще ему стало грустно оттого, что еще одна, казавшаяся такой надежной, ниточка к загадочной женщине, которую он знал под именем Юлия Струтинская, оборвалась. А ведь такой крепкой казалась… Такой крепкой.

«Три месяца», — подумал Данилов. — «Целых три месяца. Все архивы… Все сидельцы и поднадзорные… Сотни запросов по адресным столам и картотекам… А тут не ниточка даже, а канат пеньковый, и на тебе… Пенька-то с гнильцой. Он же теперь с меня с живого шкуру спустит…» — это он уже про Лаврентия Павловича подумал.

Нрав своего начальника Данилов уже знал. Ровно через четыре недели после начала поисков нарком вызвал его на отчет.

— Я тебе ноги выдерну! В самый дальний лагерь у меня завхозом пойдешь! Как — никаких результатов?! Ты, капитан, зря свой хлеб ешь и зарплату пропиваешь! — и так далее, и так далее.

Берия орал на него так, что Данилову казалось, еще немного и очки с носа ветром сдует. Расстроился тогда Николай. Хотел плюнуть на все и в тайгу сбежать. И сбежал бы… Что она ему, эта Москва. И Струтинская эта — на кой хрен она ему далась? Он историк, копатель… Контрразведчик… ему шпионов ловить. Не сыскарь он, не сыскарь!

Но Вася Ермишин его успокоил.

— Не переживайте, Николай Архипыч, — говорил сержант. — Он со всеми так… Люди от него седыми выходят, только за это время он всего двоих упек, и то одного за темные делишки, а другой — с бабой напился и удостоверение потерял. Не переживайте, метода у него такая…

Николай и успокоился.

А месяц назад снова был наркомом востребован. Тот поорал сначала для острастки, потребовал, чтоб капитан головой по делу пошустрее ворочал, а потом сказал:

— Красивую бабенку ты себе подцепил… — и, хохотнув, строго добавил: — Проверял хорватку свою?

— Так точно. Ничего подозрительного не обнаружил…

— Что, на ощупь проверял?

— Никак нет!

— Да не ори ты так. Я не глухой. Проверь еще раз, а то неудобно, знаешь, когда приходится у своих же в белье копаться… Проверь.

— Есть.

— А вообще… Не о бабах, о деле думать надо. Впрочем, твое дело и есть баба, — и громко рассмеялся.

Хорошее настроение было у наркома. Очень хорошее.

— Лаврентий Павлович, — сказал Данилов. — Мы же и так стараемся изо всех сил…

— Знаю, — сразу посерьезнел Берия. — Мало стараетесь. Мало!

А неделю назад Николай сам на доклад напросился. Ему тогда показалось, что дело сдвинулось. Несмотря на поздний вечер, ночь почти, Берия его принял.