Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 47)

— Как?! Почему?! — Варченко сидел на полу возле Наташи, все никак не мог оторвать взгляда от рук жены.

Он очень старался, но что-то мешало ему осознать и принять случившееся.

— Это только круги по воде… — тихо прошептала Юля. — Круги… по воде…

*****

Через двадцать минут в кустах нашли кочегара. Маркова занялась им, и парень остался жив. Еще через двадцать минут к составу доковылял машинист, которого выбросило из кабины. Через полчаса Кузминкина и Кондиайна отправили на ближайший полустанок, чтобы сообщить о катастрофе.

На следующий день, на рассвете, к месту аварии подогнали паровоз с ремонтной бригадой. Люди остались разбирать завал на путях, а паровоз зацепил вагоны экспедиции и потащил их в Петрозаводск. Самым странным оказалось то, что причину крушения так и не установили.

Вы спросили, куда подевался ожег на руке Наташи? Я правильно поняла?

Хорошо. Скажем так — когда вы дослушаете эту историю до конца, у вас, надеюсь, никаких вопросов не останется.

Я заметила, что вы вообще человек нетерпеливый… Нет?.. Я ошиблась?

Что ж… всем нам свойственно ошибаться. Вот бы еще научиться эти ошибки признавать… и цены бы нам не было.

А ведь вы же только тогда догадались, что ошиблись, правда? Когда Гай Струтинский рассказал про свою сестру…

глава 10

Сильный удар в челюсть — и искры брызнули из глаз. В прямом смысле. Полумрак подвала на мгновение осветился будто от яркой вспышки. Тусклая лампочка под сводчатым потолком не смогла бы так ярко осветить толстые обшарпанные стены с обвалившейся штукатуркой и проплешинами красного кирпича, остатки разбитой мебели, какой-то то ли церковной, то ли театральной утвари, старый, с выпирающими пружинами диван, ломберный столик и прочий хлам, покрытый паутиной и толстым слоем серой пыли.

Будто что-то взорвалось в мозгу и вспыхнуло. Вспышка была короткой, словно фотограф полыхнул магниевым порошком, а потом все померкло и пришла боль.

Голова от удара откинулась, пот со лба брызнул в стороны. Одна капля оказалась особенно удачливой, долетела до дальнего конца подвала и шмякнулась на искусственную руку — протез, затянутый в черную кожаную перчатку.

Обладателем протеза был наш старый знакомец, Иван Степанович. Он не заметил упавшей капли, потому что был очень увлечен одним важным делом. Он чихал — громко, раскатисто, так что могучее «а-а-ап-чхи!» словно эхо в горном ущелье металось среди массивных штукатуренных стен подвала, пока не затихало в слое белесой пыли.

— Черт бы побрал эту пылищу! — наконец-то выбив нос в платок, простонал Иван Степанович, а потом осмотрелся смущенно и перекрестился: — Прости меня грешного…

В это же самое время в подвале находилось еще два человека. Первый из них бил наотмашь, а второго били.

Первого звали Михаилом. Он был могуч и суров. В девятьсот семнадцатом году ему только исполнилось двенадцать годочков, однако он хорошо помнил, как его батюшку — почтенного городового, главу одной из уважаемых черносотенных ячеек, надежду и опору крепкой и дружной семьи — революционное быдло, возглавляемое каким-то кучерявым еврейчиком, затоптало насмерть, а потом еще долго куражилось над трупом.

Михаил видел все это своими глазами. И запомнил. Навсегда запомнил.

И тогда он, мальчишка, убежал помогать восставшим в Кронштадте. Прибился к обозу генерала Юденича, перебрался к немцам под Нарву, а потом в оккупированную Малороссию. По дороге знакомился с разными людьми — и хорошими, и плохими. Немцы ему премию выписали за ценные сведения про расположение большевистских войск, а немецкий офицер даже усыновить хотел. В Малороссии обобрали как липку, а барон Врангель георгиевский крест прямо на фронте вручил.

Так Миша взрослел.

Потом были отступление и Перекоп и ревущая от ужаса толпа на причалах Севастополя, глядящая вслед последнему уходящему в Турцию пароходу, бегство из Крыма — от кровавой расправы над оставшимися на полуострове белогвардейцами, учиненной Розалией Самуиловной Залкинд, известной среди большевиков под псевдонимом Землячка, и венгром Белой Куном. Несколько лет мытарств, две отсидки по мелкой уголовке. Астраханский бунт, тамбовское восстание, волнения на Дону — он был всегда там, где большевикам становилось жарко. Он был там, где мог отомстить за смерть отца и за свой мальчишеский страх.

Он ненавидел и жил этой ненавистью.

А потом случилась встреча со старыми друзьями. Они нашли его и передали привет от того немецкого офицера, что под Нарвой обещал усыновить Михаила. Он в немецкой разведке не последним человеком оказался, и про Мишу вспомнил. Друзья вывезли его в Германию, в разведшколу определили. А когда он экзамены на отлично сдал, перевели в другое, совершенно закрытое от посторонних глаз учебное заведение.

Там, в горах, на юге Баварии, в красивом замке на берегу альпийского озера, его еще целый год обучали искусству делать человеку больно. Наука оказалась тонкой и довольно сложной, но Миша был очень прилежным учеником. Он уже на новом месте обживаться начал, но у начальства оказались на него совсем другие виды.

Недавно его обратно в Советский союз отправили. А теперь он у Ивана Степановича в подручных. Тот знал, что Михаил был отмечен отдельной папкой личного дела, стоящей на отдельной полке в Берлине. На папке — особая пометка «Der Henker»15 и агентурная кличка «Идиот». А другого однорукому и знать не положено.

Миша в точности соответствовал кличке. Костью в папеньку пошел — большой, сильный и на вид не слишком умный. Настоящий идиот. Так, во всяком случае, думал о нем Иван Степанович. Но не знал опытный резидент, что Миша к нему не просто так приставлен. И помимо разведки еще на одну организацию работает, более сильную, но менее известную, чем всемогущий «Абвер».

Не так глуп был Идиот, как казался. Совсем не глуп.

Второго человека, того, которого бил Михаил, звали Василием. Васей Ермишиным. И был он сержантом государственной безопасности. Дело было вечером. Дело было в Харькове.

Сюда Вася Ермишин приехал по заданию Данилова — навестить семью местных Струтинских, а так же навести справки об этих людях и при необходимости помочь им.

Людей оказалось немного. Всего двое. Все, что осталось от некогда большой и славной семьи. Бабушка и внучка, которых почему-то обошла волна ежовских репрессий.

Он пришел к Струтинским под видом работника областной комиссии по пенсионному обеспечению граждан. Дескать, ошибочка вышла и мы вам, хозяюшка, пенсию за пять лет задолжали, но с удивлением обнаружил, что практически ни в чем бабушка и внучка нужды не испытывают. Боле того, живут довольно неплохо. Это весьма озадачило сержанта, но он виду не подал и все причитающиеся… так сказать… выдал. Под расписку, конечно.

А потом разговорились они, даже чайку попили. Уж что-что, а людям в доверие втираться Вася очень хорошо умел. И во время разговора Ермишин узнал такое, что решил немедленно об этом Данилову сообщить. Потому от Струтинских на главпочтамт бегом побежал, телеграмму в Пермское управление отбивать. На имя Данилова Николая Архиповича.

И добежал. И отправил. А как из почты вышел, так и обомлел.

Он увидел Богдана Тарасовича Коноваленко собственной персоной. Вора- карманника, того самого, которого на Тушинском авиапараде Ермишин из кутузки вызволил. Не по своей воле он тогда это сделал. Так ему сам нарком, Берия Лаврентий Павлович, приказал и даже распоряжение лично подписал. Когда Иосиф Виссарионович из Тушино уехал, Берия ненадолго в аэроклубе задержался. Он Васю сразу после парада к себе подозвал. Нарочного за ним прислал.

Вася тогда так и не понял, зачем Берии вдруг свобода для мелкого воришки понадобилась. Кто он и кто Берия? Однако приказы командования не обсуждаются. Вася и не обсуждал, только бумагу по назначению передал и все. Хотя нет, не все. Слукавил он тогда. Захотел узнать, что за человек такой, почему для Берии так важен? Решил проследить за ним. Но какое там… Воришка его вокруг пальца обвел и со слежки спрыгнул.

А Вася в этом деле не из новичков. Он же, прежде чем в аппарат на должность попасть, не последним из топтунов числился. Всю Москву пешком вдоль и поперек прошел… Глупо он тогда карманника упустил.

Коноваленко объегорил Ермишина как пацана, как желторотика- несмышленыша. Лишь на мгновение Вася бдительность потерял, раз — и нет карманника.

Огорчился тогда Ермишин, но сильно не расстроился, не его это было дело, а он в него влез. Вот и получил по сусалам.

«И поделом», — сказал он себе тогда. Однако у Васи заноза осталась. Ушел от него гражданин Коноваленко, чем весьма гордость сержанта ущемил.

И вот теперь нарисовался Богдан Тарасович, как новый рубль — шагает себе по улице и в ус не дует. Как он в Харькове-то оказался? Вот узнать бы.

«Ну какое тебе до него дело», — сказал себе Вася и вслед за Коноваленко пошел. Не хотел он — ноги сами понесли.

Он в городе свои дела закончил. До поезда время еще есть, отчего же по Харькову не прогуляться и местные красоты не посмотреть? А то, что в одну сторону с Коноваленко идет, так это просто случайность. Разве нельзя?

А тот с улицы в переулок свернул. Вася за ним, конечно. Это как с охотничьей собакой, если она носом в след воткнулась — все. А тут след свежий совсем.

Богдан налево и Вася налево. Богдан направо и Вася за ним. Богдан в подворотню, Вася тоже туда заглянул и… нос к носу с Коноваленко столкнулся.