Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 45)
Вы никогда не задумывались, что заставляет людей срываться с насиженных мест и мчатся сломя голову вдогонку за горизонтом?
А я вам скажу — все дело в интересе. Если человеку что-нибудь интересно, он же горы свернет. А если интереса нет, то он найдет тысячу причин, чтобы остаться на месте. Забавно, правда?
Сначала появляется любопытство. Оно, как комар — звенит над ухом и мешает сосредоточиться. Часто этот комар такой назойливый, что никак от него не отмахнуться. А ведь он еще и кусается. Ну, в смысле, кровушку пьет, кровожадный, тварь… Любопытство, оно не только кошкам покою не дает… но человек-то не кошка…
А уж коли этот комарик ужалил, то пиши пропало. Любопытство становится интересом. И тогда уже не уснуть.
Потом возникает желание узнать, разобраться, осмыслить, понять… Сколько еще глаголов можно использовать, и не посчитать. Глаголить у славян значило — не болтать, а действовать. И человек уезжает в экспедицию, зарывается в книги, садится за чертежи, берется за молоток или затачивает скальпель… Так желание превращается в действие.
Это похоже на чесотку, на постоянный зуд. До дрожи в руках, до скрежета зубовного человек жаждет удовлетворить свой интерес. Он копает все глубже и глубже, бежит все дальше и дальше, он познает, получаеі бесценный опыт и… И почему-то не радуется. А совсем наоборот, огорчается, если его желание исполняется. Интерес гаснет… наступав пустота. Многия знания — многия печали, так ведь в Екклесиасте?
И после этого нужны силы, чтобы вновь разжечь в себе это чувство. Чувство интереса к жизни…
Иногда мне кажется, что мир и существует только потому, что это кому-то интересно.
А теперь представьте, что человек не один. Что интерес его общий. Что есть команда таких же, как он, и всем им чертовски интересно. Представляете, у человека и его близких общий интерес… Возможно, это и есть счастье… Нет, как написал в тридцать девятом один хороший писатель, «счастье каждый понимает по-своему». Но мне кажется, что оно именно в общности интересов.
Лет пять назад Константин Сергеевич Станиславский, это тот, который в Москве Художественный театр открыл, сказал мне, что его детище может существовать только во взаимном интересе всех участников процесса. Счастливые люди… Но коллектив — механизм весьма сложный, симпатии, антипатии, даже зависть и ревность… ревность… ревность…
*****
А состав уже третьи сутки катился на север. Команда Варченко с нетерпением ждала остановки в Петрозаводске. Всех уже утомило бесконечное качание в вагоне, и всем хотелось пройтись по твердой земле. Но поезд шел гораздо медленней, чем они рассчитывали. Кондиайн заметно нервничал, да и всех это немного раздражало.
Снаружи становилось все холоднее, но в теплушке было даже жарко. Кузминкин не жалел уголька, и маленькая раскаленная буржуйка щедро отдавала тепло. На печурке сопел большой чайник и, словно подражая паровозу, парил из носика белой струйкой.
Наталья и Юля занимались сортировкой узлов с вещами, распределяли их «по сезонам». Маркова пристроилась у краешка стола, поближе к окошку, и читала томик Джека Лондона, который прихватила с собой из Москвы. Эль сидела на своем «семейном», как его назвали в команде, лежаке и делала какие-то зарисовки в альбоме. А Варченко с Кондиайном разложили по столу бумаги и обсуждали новое неожиданное открытие.
Еще перед отъездом Александр Васильевич попросил Тамиила поискать соответствие революций и войн последнего времени с цикличной активностью Солнца.
Вагон сильно качало, но все старательно смирялись с постоянной болтанкой и делали вид, что не обращают на это внимания.
— Александр Васильевич, — Тамиил указал Варченко на какой-то график, вычерченный на разлинованном тетрадном листке. — Вот здесь просматривается определенная связь. Смотрите — вот французская революция, вот здесь поход Наполеона, тут восстание декабристов, и, наконец, здесь первая Крымская война… видите? Видите? Я еще не все посчитал, но, думаю, картина не изменится…
— Значит, — хмыкнул Варченко. — Моя догадка оказалась верной…
— Безусловно, — сказал Кондиайн. — Вот. Я тут посмотрел… тысяча восемьсот десятый год — начало шестого цикла — через два года Наполеон переходит Неман… вот… по моим расчетам пик «горячего Солнца» совпадает с пожарами в Москве.
— Думаю, что тогда и на земле, и в небе было жарко, — согласился Варченко. — Ты уверен?
— Можете проверить сами. Особенно бурные события совпадают с периодами наиболее частых наблюдений северного сияния в высоких широтах.
— Да, — Варченко внимательно разглядел график. — Не думаю, что это простое совпадение.
— А вот тут… я тоже посчитал… смотрите, — Тамиил указал точку на графике. — Это уже наш век, тридцать третий год. Начало нового, семнадцатого цикла. И если взять среднюю продолжительность в одиннадцать лет, то мы снова упремся в тридцать шестой. В этот год светило начнет разогрев.
— Так значит война? — Наташа с тревогой взглянула на Тамиила.
— Ну, эти пятнадцать лет еще прожить надо, — сказал ей Варченко.
— А ты что читаешь? — спросила Юля Маркову.
— «Сороковую Милю», — ответила Лида, не отрывая глаз от страницы.
— Интересно? — Струтинская заглянула ей через плечо.
— Да, — сказала Маркова и захлопнула книгу.
— Товарищи, — от печки подал голос Кузминкин. — Кипяток подоспел. Наташа, нынче мы с чабрецом пьем или липовый цвет распакуем?
— С чабрецом. Липу до места побережем. Вдруг простуда… — и Наташа вздохнула. — Все равно, война это страшно. После гражданской все и так в разрухе, а тут опять…
— Война так война, — сказал Варченко. — А пока, Тамиил, собирай свои расчеты. Будем чай пить. В данное время это гораздо важнее.
Кондиайн собрал листы и сложил их в довольно увесистый портфель. Женщины принялись накрывать на стол, а мужчины им помогали.
Пока все были заняты делом, Кузминкин водрузил чайник на стол, а сам — бочком, бочком — пристроился возле вытяжного оконца и закурил приготовленную заранее самокрутку. Дым тонкой струйкой втягивался в отверстие под потолком, и чекист невольно загляделся на это действо.
Первой наморщила носик Юля.
— Товарищ чекист, — сказала она. — Вы нас тут потравить хотите?
— Да я что? — ответил Кузминкин. — Я же аккуратненько. Я же в вытяжку.
— А мне нравится, — сказала Маркова, пряча книгу в саквояж.
— Кстати, в Амазонии и на Карибских островах считается, что табачный дым отгоняет злых духов, — сказал Тамиил.
— Все равно. Это вредно и неприятно, — сказала Юля.
— Знаешь, милочка, — Маркова с вызовом взглянула в глаза Струтинской, — в нашей жизни столько вредного, что лучше пусть уж табачный дым, чем запах гниющей плоти. И вообще, — она передала свою кружку Александру Васильевичу, который принялся разливать чай. — Я как медик могу заверить, что и сама жизнь — штука вредная, от нее умирают, — и рассмеялась своей шутке.
— Ну чего вы все на нее накинулись, — вступилась за Юлю Эль. — Не нравится человеку, вот она и высказывает. Это и есть свобода.
— А я покурил уже, — сказал Кузминкин и прислюнявил пальцем бычок. — Вы уж простите меня, Юлия Вонифатьевна, только мне без табака никак нельзя. Дурею я без него.
— Я думаю, — сказал Варченко, — тут все дело в никотиновой кислоте. Зависимость.
— Так с любой зависимостью можно бороться, — сказала Юля. — Вон Бехтерев даже алкоголиков гипнозом лечит…
— Алкоголики что… алкоголики тьфу… — помахал рукой, разгоняя остатки дыма, Кузминкин. — Я же к Владимиру Михайловичу обращался. Помните, вы. Юля, меня по осени саркомой легкого пугали. Так я на другой день к нему побежал. Он сеанс провел. Выспался я у него, как давно не высыпался, а как проснулся и от него вышел, так первым делом за цигаркой потянулся. Не сумел он.
— Да, — усмехнулась Маркова. — Иногда медицина бессильна.
— Ладно, — Наталья подвинулась на лавке. — Степан, садись уже. Чай остывает.
— Юля, будь любезна, передай мне чаю, — попросила Струтинскую Эль.
Девушка взяла наполненную Варченко кружку, и в этот момент Маркова как-то неловко повернулась, словно невзначай чуть подтолкнула Струтинскую под локоток. Юля охнула, ее качнуло, кружка опрокинулась, и кипяток вылился прямо на случайно оказавшуюся здесь руку Наташи.
— О, господи! — воскликнула она. — О, господи! — и потеряла сознание.
Кузминкин едва успел ее подхватить, а то разбилась бы, падая с лавки.
— Наташа, что с тобой? — испуганно бросился к жене Варченко.
— Что же ты наделала! Корова, — заругалась Маркова на перепуганную Юлю.
— Это же ты… — гневно посмотрела на нее Эль. — Это ты!
— Не говори глупостей, — огрызнулась Маркова. — Все же видели, что это она, неумёха…
— Нет, — упрямо сказала Эль. — Это ты.
— Да какая разница, — прикрикнул на женщин Тамиил. — Лида, ты врач! Делай уже что-нибудь!
— Жене своей будешь указывать, — резко ответила Маркова, но достала свой саквояж.
— Что-то ты разбушевалась, Лидочка… — сказал Кузминкин, укладывая бесчувственную Наташу на лавку.
— А ты бы, вообще, помолчал бы, — Маркова так посмотрела на чекиста, словно хотела ему во лбу взглядом дыру пробуравить.
— Вот это да… — хлопнул ладонью по столу Кондиайн.
— Лидия Николаевна, вы забываетесь, — сказал Варченко. — Возьмите себя в руки. И немедля. У вас пациент в бессознательном состоянии. Вы обязаны ему помочь, а уже потом выясним кто, что да как…