Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 34)

— Кто?

— Струтинский.

— Извините, товарищ капитан, но вы про дело меня спрашивали, а не про самого, так сказать…

— Так где он? — настойчиво переспросил Данилов.

— Он ведь на пятом лагпункте… Там транспортер из строя вышел, чтобы щепу от теса грузить. Мы ее прессуем, и потом вместо дров в печах сжигаем… для обогрева, так сказать, бараков. Кстати, тоже Струтинский придумал.

— Пятый лагпункт… Далеко это?

— Двадцать два километра, если по прямой…

— Недалеко, — сказал Данилов. — К утру он должен быть здесь.

— Товарищ капитан, да как же? — попробовал возразить майор. — Первый час ночи… Дороги развезло… вы же сами знаете…

— Ничего, — хмыкнул Данилов. — Если голова дорога, то дорога не такая уж и дальняя. Вы же не хотите, чтобы история с вашей «художественной самодеятельностью» получила ход?

Рисенчук отрицательно мотнул головой.

— Вот, — сказал Данилов, — вижу, что успеете. — И для пущей прыти прикрикнул на Рисенчука: — А то развели тут бордель, мать вашу за ногу! Я тебе покажу — трио «Кукушечка»! Ты у меня сам кастратом запоешь, да так. что мало не покажется! Чтоб к утру Струтинский был здесь!

— Есть! — выдохнул майор. — Разрешите идти?

— Идите.

Всю ночь Данилов просидел в кабинете начлага. Изучал лагерное дело номер тридцать четыре сто двадцать пять, пятьдесят восемь дробь четыре — пятьдесят восьмая статья, часть четвертая: «Оказание каким бы то ни было способом помощи той части международной буржуазии, которая, не признавая равноправия коммунистической системы, приходящей на смену капиталистической системе, стремится к ее свержению». Дело заключенного Гая Вонифатьевича Струтинского, тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, беспартийного, уроженца города Харькова, окончившего петроградский университет, работавшего инженером-механиком в автотанкоремонтных мастерских Харьковского военного округа и осужденного на три года и шесть месяцев с частичной конфискацией имущества. Статья была плевая, не настолько серьезная, но в деле была еще одна бумага.

«А вот это уже интересно», — пробубнил себе под нос Данилов.

За два месяца до окончания срока начлаг добавил Струтинскому три года «за кражу туалетных принадлежностей у заключенного Поросюка Афанасия Кондратьевича по кличке Шкворень, отбывающего срок заключения за двойное убийство по статье…»

Дальше Данилов уже не читал.

«Так вот почему в управлении так Рисенчука нахваливали», — поправил Николай очки и откинулся на спинку удобного кресла. — «Передовой лагерь, рекорды по выработке бьет. Майор благодарности и премии получает, но — куркуль, секретами и передовым опытом с другими лагерями не делится, зажимает. А тут, оказывается, все дело в одном человеке, Струтинском. Решил его начлаг при себе оставить…»

Данилов отложил в сторону документы о новом сроке и принялся разглядывать чертежи, прикрепленные к делу. Талантливым человеком оказался Гай Вонифатьевич, механиком с большой буквы. Помимо крана и транспортера еще придумал передвижную электростанцию и баню на колесах, ленточную пилу и какую-то замысловатую приспособу для выкорчевывания пеньков. И что интересно, в качестве двигателя Струтинский везде использовал человеческую силу.

— Экономия, едреныть! — выругался Данилов, закрыл папку, снял очки, потер уставшие глаза и взглянул на часы: — Без пяти восемь. Ну? И где он?

В ту же секунду в дверь снова робко постучали.

— Войдите!

Это оказался водитель Славик.

— Вот, товарищ капитан, я вам поесть принес, — и поставил на стол поднос с чаем, булкой, двумя вареными яйцами и коровьим маслом на маленьком китайском блюдце. — Или, может, чего посущественней желаете?

— Нет, спасибо, — отозвался Данилов, и вспомнилась ему та яичница, что Мария готовила на завтрак.

— Товарищ капитан, — сказал Славик, когда Николай разрезал булку и начал намазывать масло на бутерброд. — Вы извините, что так получилось. Я же как лучше думал… ну с устатку… ну банька… ну выпили… Они же сами… из гулящих они… бывших гулящих… и поют красиво.

— А ты, значит, песни любишь?

— Ну… и песни тоже.

— Ладно, не переживай. Рапорта не будет.

— Спасибо, товарищ капитан!

— Что там Рисенчук?

— Так он еще ночью умчался куда-то на бричке. Жеребца запряг и укатил.

— Как появится, пусть сразу сюда…

— Есть! Разрешите идти?

— Машина в норме?

— На ходу.

— Хорошо. Иди.

Рисенчук приехал через двадцать минут. Данилов позавтракать успел, в уборную сходил, умылся и привел себя в порядок. Только за стол уселся, а тут и начлаг подоспел. А вместе с майором в кабинет зашел высокий, худой и угловатый зэк.

— Вот, товарищ капитан, — Рисенчук подтолкнул зэка поближе. — Заключенный Струтинский по вашему приказанию доставлен.

— Хорошо, — сказал Данилов, разглядывая Гая Вонифатьевича.

Рост выше среднего, худощавое телосложение, длинные пальцы пианиста. Волосы черные, с проседью, курчавые, коротко стриженные. Лицо открытое, заросшее трехдневной седой щетиной, щеки впалые. Глаза большие, немного навыкате. Нос с маленькой горбинкой, длинный. На вид лет сорок пять-пятьдесят. Одет в ватник, черные, заляпанные грязью, штаны и кирзовые сапоги. В руках казенная шапка-ушанка, на плече тряпичная котомка. Взгляд неуверенный, но при этом подбородок высоко вздернут над длинной шеей.

— Здравствуйте, Гай Вонифатьевич, — сказал Данилов.

— 3-здравия желаю, гражданин начальник, — ответил зэк.

— Товарищ майор, вы свободны, — взглянул Николай на Рисенчука.

Тот кивнул, развернулся, отчеканил три строевых, вышел из кабинета и тихонько прикрыл за собой дверь.

Данилов вышел из-за стола, посмотрел на Струтинского снизу вверх и протянул руку.

— Здравствуйте, Гай Вонифатьевич, — сказал уже по-простому. — Очень рад вас видеть.

— Ч-чем обязан? — спросил Струтинский, помедлил, но все же пожал протянутую руку.

— Присаживайтесь, — указал Данилов на стул. — Сумку можете прямо на спинку повесить.

— С-спасибо, — заключенный уселся, долго не мог решить, куда положить шапку, наконец примостил ее у себя на коленке.

— Товарищ майор! — позвал Данилов.

— Слушаю, — тут же из-за двери показалась физиономия Рисенчука.

— Распорядитесь, чтобы поесть принесли. Там после вчерашнего остаться должно…

— И это? — начлаг щелкнул себя пальцами по кадыку.

Данилов посмотрел на Струтинского, а потом на Рисенчука:

— Как-нибудь обойдемся.

— Ага, — и физиономия начлага исчезла.

Данилов обошел заключенного и присел в кресло.

— Гай Вонифатьевич, — сказал он. — Как же вы умудрились? Срок к концу подходил, готовились на свободу с чистой совестью выйти и вдруг у Шкворня зубной порошок украли?

— Думаю, г-гражданин начальник, — сказал Струтинский спокойно, — у вас т-там… — кивнул он на папки, лежащие перед Даниловым. — У вас там все н-написано.

— И вы считаете, я поверю, что вам в голову могло прийти уголовника- убийцу обокрасть?

— Н-не мне, — Струтинский потупился и тихо повторил: — Не мне.

— Понятно, — сказал Николай.

— Зато мы в этом году п-план на сто восемьдесят п-процентов…