Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 36)
— Надо мне! — рявкнула Юля, и коленкой чекисту промеж ног врезала.
Взвыл Кузминкин, начал на пол от боли оседать, хватку крабью ослабил. А ей того и надо. Шаг шагнуть и желанная дверь… Но Наташа у нее на пути встала.
— Наташа, — сказала Юля. — Наташа, милая… как же ты не поймешь, надо мне… Пусти… Пусти, говорю! Александр Васильевич… беда…
— Что? — испуганно заглянула ей в глаза Наташа. — Что с ним?!
— Где он? Где?! — Юля почти на визг перешла. — Где он бродит, Варченко ваш? Он же не ведает, что творит! Нельзя!
— Уф, — вздохнула Наташа облегченно. — В Москве они с Кондиайном. Ну успокойся, чего ты… чего…
— Милая, милая моя Наташенька, — обняла ее вдруг Струтинская и к груди прижала. — В Москву мне… в Москву надо…
А струна снова бам-м-м!
И словно схлынуло все.
Сразу.
Как холодная вода из ушата.
Она в себя пришла.
И увидела Юля, что стоит одетая перед дверью номера и Наташу Варченко обнимает, а у их ног Кузминкин на полу корчится и воет тихонько. От боли.
— Наташа, это я. Юля. Струтинская. Настоящая, — сказала она, и добавила серьезно: — Мне в Москву надо. Иначе беда.
*****
Знаете, как это бывает. Стоит человек на берегу тихого лесного озера, в руке камень держит, а вокруг красота… Вечереет… Птицы поют, кузнечики в траве стрекочут. Где-то вдали рожок пастушеский красиво поет. Солнце к горизонту катится и облака в розовое выкрашивает…
А человек размахивается, и камень в озерную гладь бросает.
Камень в воду — бултых! И снова все спокойно. Только круги по воде.
Волна от камня в прибрежный камыш упирается, и оттого он колышется слегка. И невдомек человеку, что на стебле камыша там, под водой, у самого дна, икринка висит — малюсенькая, неприметная, но живая. Под напором волны отрывает ее, к берегу несет. Еще чуть-чуть, и зароется она в песок…
Но уже не судьба. Окунек ее — раз, и проглотил. Что с него взять, проголодался, а тут добыча.
И все.
Была икринка, и нет ее. А значит, и рыбы нет. Большой рыба вырасти могла, того же окунька во много раз больше… А пролетело бы лет десять, и мор и глад, и недород в те места пришли, и человек, изголодавшийся и измученный, к озерку лесному пришел, рыбу ту поймал бы… Она ему жизнь спасти могла. Могла… Но не сможет уже…
И невдомек человеку, что он только что собственную жизнь оборвал… Он и про камень уже забыл, и про круги от него… Это же мелочь, безделица какая — камень в воду… И вообще, отдохнул он у лесного озерка и по своим делам дальше пошел…
Иногда мне кажется, что наши поступки на тот камень похожи. Только как просчитать, к чему они привести могут? Как понять, что всколыхнут круги на воде…
*****
Варченко и Кондиайн последние полчаса оживленно спорили. Ехали в трамвае и спорили. Кондиайн — высокий, худой и немного нескладный — одной рукой за петлю ременную держался, а другой перед собой размахивал, словно муху назойливую отгонял.
— …точно. Я вам точно говорю, Александр Васильевич! Я семь раз пересчитывал. Тридцать шестой год.
— Ну что ты так нервничаешь, — Варченко стоявший рядом, старательно уворачивался от руки Кондиайна. — Я тоже по Сент-Иву считал. Не получается. Тридцать шестой безобиден, и вообще до шестьдесят первого все спокойно.
— Да как же спокойно?! — наседал Кондиайн. — Сент-Ив в девятом году почил, а с того времени новые закономерности проявились. Цикличность солнечной активности, например. После моих вводных отчетливо прослеживается наложение восемьсот двенадцатого на тридцать шестой.
— В двенадцатом Наполеон… А сейчас я в Европе Наполеонов не наблюдаю. Одни наполеонишки, — Варченко надоело мотать головой, и он перехватил руку Кондиайна. — Хватит, Тамиил. Ты мне хочешь глаз выколоть?
С легкой руки Александра Васильевича все в экспедиции называли
Кондиайна Тамиилом — падшим ангелом, научившим людей математике и наблюдению за звездами. Это были две самые большие страсти молодого астрофизика.
— Извините, — стушевался он, но через мгновение снова заспорил: — Это сейчас нет, но за пятнадцать лет что угодно может произойти…
— Может, — согласился Варченко. — Но Антанта слишком ослабла, чтобы затевать новую войну. И потом, с кем? — он пожал плечами. — Австро- Венгрия и Германия в руинах. Вы же слышали, в Баварии семья с голодухи младшую дочку съела. А от нас они только что по зубам получили.
Тут Варченко сильно толкнули в спину
— Пройти дай. балабол!
По трамвайному проходу пробирался к выходу серьезного вида громила в драповом пальто, косоворотке и большом кепи с захватанным до сального блеска козырьком. Это он толкнул Александра Васильевича.
— Что вы себе позволяете! — прикрикнул на громилу Кондиайн.
— Забухни, контра! — рявкнул на него громила.
Пассажиры трамвая оживились, предчувствуя заварушку. А хамло отцепилось от поручней и потянулось к Тамиилу с желанием схватить его за шкирку. Кондиайн напрягся, готовый отразить атаку, а Варченко быстро взглянул в окно, чуть согнул колени, и поднял одно плечо вверх.
Пассажиры затаили дыхание. Даже кондукторша чуть-чуть привстала со своего места, чтобы лучше разглядеть, что происходит.
И в это время трамвай пошел на поворот и на приличной скорости чуть накренился в вираж. Это оказалось неожиданным для всех, кроме Александра Васильевича. Он этот поворот в окно увидел.
Громилу повело влево, он потерял равновесие, а Варченко, как бы случайно, выпрямил ноги и плечом подтолкнул его в бок, несильно, но этого хватило, чтобы громила кубарем полетел в проход.
— Ух! — выдохнули пассажиры, а кондукторша рассыпала мелочь.
В трамвае на мгновение повисла тишина. Александр Васильевич быстро оглядел растерянных пассажиров, взглянул на громилу, который барахтался на полу, на кондукторшу, отклячившую толстый зад в поисках рассыпанных монет, на изумленного Кондиайна, а потом захохотал громко и стал в громилу пальцем тыкать. И трамвайный вагон вслед за Варченко взорвался хохотом.
Пассажиры смеялись над неудачливым громилой, а тот, пристыженный и понурый, встал с полу, отряхнулся, зло зыркнул на кондукторшу, распихал стоящих на подножке пацанов, шагнул из трамвая и, уже оказавшись на мостовой, погрозил кулаком удаляющемуся вагону.
— Обратил внимание? — спросил Варченко развеселившегося Тамиила.
Александр Васильевич уже не смеялся. Давно не смеялся. Ему уже были глубоко безразличны и громила, и пассажиры… Ну разве что кондукторша, которая собрала, наконец, мелочь, уселась на свое место и отвернулась, зардевшись лицом, к окну…
— А ведь она думает, что это над ней, — отметил Варченко.
— Вы про что? — сквозь смех спросил Кондиайн.
Вместо ответа Александр Васильевич обратился к кондукторше:
— Простите, не подскажите… Нам бы к Боткинской больнице поближе…
— Отчего же не подскажу, — оживилась кондукторша. — У меня же работа такая. Боткинская?
— Да, — поддакнул Кондиайн.
— Это та, что Солдатёнковская… В декабре переименовали, — сказал кто-то, и смех в вагоне затих, у людей появилось новое развлечение.
— А-а… — закивала кондукторша. — так бы сразу и сказали… Сейчас перекресток будет, там и выходите. А потом с Беговой к Ходынке повернете, там проезд есть… как бишь его… ну там не заблудитесь. И по нему шагов пятьсот, не больше.
— Не-е… — сказал какая-то женщина из пассажиров. — Там и трехсот не наберется…
— Да какие триста?! — возразила ей приятельница. — Как-то, лет пять назад…
— Спасибо, — сказал Варченко. — Тамиил, идем…
— Так ты понял, что произошло? — спросил Варченко, когда они с Тамиилом оказались на грязной, залитой талыми водами улице.
Мартовский снег превратился в мокрую кашу и предательски скользил под ногой.
— Вы про то хамло? — спросил Кондиайн, поскользнулся и едва не шлепнулся на раскисший тротуар.
— И про громилу тоже, — подхватил его под руку Александр Васильевич. — Но главное — про людей.
— Да, — согласился Тамиил, выглядывая, куда бы поудобней шагнуть. — Странно себя повели…
— А почему?