Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 35)

— И это тоже понятно.

Дверь в кабинет отворилась, и в проеме показался человек в белом поверх армейской формы переднике и измятом поварском колпаке.

— Товарищ капитан госбезопасности, — сказал человек. — Начлаг велел вам стол накрыть.

— Давайте, да побыстрей, — раздраженно сказал Данилов и сдвинул папки с делом Струтинского в сторону.

— Мясное рагу, хлеб, чай, — человек в колпаке расторопно вкатил тележку в кабинет. На тележке стоял чугунок с варевом, нарезанный хлеб на алюминиевой тарелке, миски и ложки. Тут же позвякивал крышкой чайник с кипятком и две жестяные кружки. Человек застелил угол начальственного стола, выставил варево и приборы, разлил по кружкам горячий чай.

— Чайник здесь оставь, — сказал Николай.

— Есть оставить чайник, — бодро ответил человек. — Разрешите идти?

— Спасибо, идите.

Человек выкатил тележку в коридор и закрыл дверь.

— Угощайтесь, Гай Вонифатьевич, — Данилов придвинул чугунок с варевом поближе к краю стола. — Можно прямо отсюда.

— Мне… до вашего сведения д-донести нечего, — сказал Гай Вонифатьевич, посмотрел на накрытый стол и не сдержался, сглотнул слюну.

— А у вас тут только за доносы доппаек полагается?

— Начлаг говорит, что «хавка — дело дорогое, за нее п-платить надо».

— Ну, я не начлаг, — усмехнулся Николай. — Так что угощайтесь, угощайтесь.

Струтинского больше уговаривать не пришлось. Он подхватил ложку, придвинул к себе поудобней чугунок, взял хлеб и принялся наворачивать «мясное рагу» за обе щеки.

«Он их тут что, совсем не кормит?», подумал Данилов о майоре, когда увидел с какой жадностью и скоростью Струтинский поглощает варево.

Когда в чугунке осталось не больше трети рагу, а на алюминиевой тарелке только один кусочек хлеба, Николай спросил:

— Гай Вонифатьевич, вам известно имя Юлии Вонифатьевны Струтинской?

Заключенный перестал есть, посмотрел Данилова и ответил:

— Известно. Это… м-моя сестра.

*****

Помните, как у вас в тот момент забилось сердце? Как вы обрадовались тому, что ваша догадка о Гае и Юлии нашла свое подтверждение? Старик Вонифатий был большой затейник, но вы-то, вы оказались настоящим умницей, который так легко нашел кончик ниточки. Только одно вас в тот момент смутило — почему о сестре Гая Вонифатьевича нет ни слова в его личном деле?

Ну что вы заерзали? Не переживайте так, вы же сами хотели, чтобы я рассказала все. Или я что-то сказала не так? Вот видите…

Я вообще заметила, что люди очень не любят, когда им напоминают об их ошибках. Люди любят быть успешными. Им важно, чтобы другие замечали их достоинства и не обращали внимания на небольшие недостатки. Да у кого их нет? Но порой что-то случается вдруг, их будто под локоть подталкивают, и люди делают что-то, за что им бывает стыдно. И мучаются потом, страдают.

И ведь даже не поступки такой стыд вызывают, а только намерения, а то и вовсе дурные мысли. Или ошибки. Вот думает человек, что истину за хвост ухватил, что понял, как оно все на самом деле… А потом, глядишь, а все совсем не так, как ему представлялось. И признать, что ошибся — вот на что настоящее мужество нужно. А вы ведь человек мужественный, не так ли?..

Что это за станция там промелькнула?

Не знаете… Да, вы правы, столько таких станций-полустаночков на нашем пути встречается, что все и не упомнишь… А может есть смысл остановиться на таком полустанке, оглядеться, увидеть, как этот мир хорош… Полной грудью вздохнуть… Но нет, нам все вперед и вперед двигаться нужно… Точно бежим от чего-то…

глава 8

К концу марта двадцать первого года к экспедиции на Кольский почти все было готово. И гостиная в номере «Астории» стала напоминать обычный склад. Тюки, мешки, ящики… Для житья места почти совсем не осталось.

Кузминкин по-хозяйски осматривал тюки и ящики и довольно похлопывал ладошкой по полной бочке спирта, которую он, пользуясь служебным положением, выклянчил у петроградского комитета здравоохранения на «опыты и препараты».

— Степан Иванович, — Наталья сидела возле окна и пришивала пуговицу к кавалерийской бекеше Александра Васильевича. — Вы слышали, что Саша Кондиайн эту штуку, — посмотрела она на висящий на стене большой картонный круг, расчерченный на сегменты и испещренный пометками, цифрами и знаками, — археометр этот самый усовершенствовал. Три новых переменных ввел.

— Знаете, Наташа, — отозвался Кузминкин, доставая из кармана кисет и сворачивая самокрутку. — Я же человек технический, я же до революции минером был, торпедами занимался… Так вот, не верю я во все эти фиговины. Чудные они, но, на мой взгляд, бесполезные…

— Вы бы не курили тут, товарищ чекист, — строго взглянула на него Юля, которая разбирала отчеты по экспериментам в Институте мозга.

— А я что? Я ничего, — вздохнув, Кузминкин поспешно заложил за ухо уже готовую самокрутку.

— Не понимаю вашего скептицизма, Степан Иванович, — сделав узелок, Наташа откусила лишнюю нитку и разгладила ладошкой сыромятину под пуговицей на бекеше. — Саша рассказывал, как с помощью археометра вычислил, что в январе двадцатого Колчак будет арестован, а в феврале погибнет…

— Зря он во все это ввязался, — снова вздохнул Кузминкин.

— Вы о ком? О Кондиайне? — Наталья воткнула иглу в большую катушку.

— Об адмирале, — потупившись, Кузминкин украдкой взглянул на Струтинскую и решительно продолжил: — Колчак был человеком чести. И предали его союзнички хреновы. Ему бы Норд изучать, север то есть. Острова и проливы открывать, а он во всю эту катавасию полез. Верховный правитель России… тьфу, пропасть! А человек-то был ищущий, душевный был человек. Вон Юлия Вонифатьевна не даст соврать.

— Вы о чем? — Струтинская оторвалась от отчетов и недоуменно взглянула на чекиста.

А бывший моряк только рукой махнул. Самокрутку из-за уха вынул, в пальцах помял и обратно за ухо сунул. Успокоился.

— Не стоит так-то, — сказала Наталья. — Адмирал Колчак расстрелян как враг трудового народа, а вы тут такое говорите, — и добавила шепотом: — Вы же чекист.

— И что, что чекист, — Кузминкин вынул из кармана коробок спичек, в руках закрутил. — Я же как есть говорю, как думаю.

— Да я к тому, чтобы вы особо-то, Степан Иванович, — Наташа повесила бекешу на вешалку возле двери, — не нервничали… Вы нам на Кольском ой как нужны будете. Куда же мы без вас!

— Там, на Норде, — вдруг сказала Юлия голосом Колчака, посмотрела на Кузминкина строго, а потом прыснула в кулачок.

— Да ну вас! — выхватив из-за уха самокрутку, чекист потряс спичечным коробком, проверяя наличие спичек, протиснулся между тюков и ящиков, с трудом открыл балконную дверь и. прикуривая на ходу, выбрался на балкон.

— И вправду, чего это с ним? — пожала плечиками Наталья.

— Никотин в нем весь вышел, вот и психует, — хмыкнула Юлия и углубилась в отчеты.

И тут в комнате лопнула струна.

Басовая.

Словно перетянул ее неумеха-контрабасист. А контрабас стальной был, оттого особо звонкий.

Бум-м-м!

И показалось Юле, что по гостиной сквозняк пробежал, и листы отчетов зашуршали. Она на балконную дверь взглянула — может, Кузминкин забыл за собой притворить — но дверь закрыта была. Да и запаха дыма она не почуяла…

А потом началось…

— Юленька, что с тобой! — услышала она оклик, и осознала себя у двери. Только что за конторкой сидела, а уже у двери очутилась. Как? Почему? Не помнит. И пальтишко уже на плече, и рука в рукав нырнула…

— Степан Иваныч! — голос Наташи был где-то далеко… совсем далеко…

— У Юли приступ! Я ее не сдержу!

— Сейчас я, сейчас…

Краем глаза Струтинская заметила, как пробирается Кузминкин от заваленного балкона.

— Мне надо! — Юля сразу и не поняла, что это ее голос. Чужой он был. Совсем чужой. Будто не она говорила, а кто-то другой. Женщина. — Надо!

— Куда? Зачем, Юлия Вонифатьевна?

Чекист уже рядом, к стене ее прижал.

— Ну что ты, Степушка, — смутилась она. — Люди же смотрят. Экий ты однако, прыткий, — а сама все к двери поближе.

Но Кузминкин крепко ее держит. Руки у него, словно крабьи клешни, цепкие. А Юля… Или не Юля уже, а та Таня-курсисточка, что занозила сердце минного кондуктора аж в двенадцатом году, поцеловала Кузминкина в губы. Знойно поцеловала. И к телу мужскому прижалась. Плотно…

— Пойдем, миленький… Ко мне пойдем. Мама с папенькой на дачу укатили, а у Глаши-горничной нынче выходной. Пойдем, не пожалеешь…

— Тише, тише, Юлия Вонифатьевна, — это Кузминкин ей, и никак из его рук не вырваться.