Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 16)
— Ну, этого… — сказал Митроха. — Мне в казарму надо. Завтра на фронт… Рад был повидаться, Степан Иваныч.
— Давай, Митроха, — Кузминкин протянул ему пятерню. — Семь футов тебе под килем.
Пожали они друг другу руки, кивнул Митроха офицеру, а на Владимирова с укоризной посмотрел и поспешил в казарму, чтобы завтра на фронт отбыть.
— Вот ведь, Карась, — бросил ему в след Кузминкин. — В самоволку к бабе из части сбег. Только обратно собрался, а тут ты, товарищ Владимиров, в него палить начал. Говорит, чуть со страху не обделался. Думал, патруль по его душу. А он уж однажды под расстрелом был, вот и испугался. Эх, Митроха… Как есть дурень.
— Нервы ни к черту, — поправил фуражку Владимиров.
— Товарищи, — сказал Барченко. — Меня уже жена заждалась…
— Извините, Александр Васильевич, — Константин подобрал с мостовой пакет со снедью и передал его Барченко. — Так на чем мы остановились?
Утром Владимиров и Кузминкин вышли из дацана.
Город ожил. На набережной было непривычно людно, словно лучи холодного осеннего солнца прогнали ночные кошмары, и жизнь продолжила свой неторопливый бег.
— Вот что, Кузминкин, — сказал Константин и сладко зевнул. — Меня в Питере пока не будет, так ты за Василича головой отвечаешь. Я с Дзержинским переговорю, тебе на то особый мандат выпишут.
— Есть, товарищ Владимиров, — кивнул моряк.
— Нет, ну каков умница! — воскликнул Костя. — Калиостро! Настоящий граф Калиостро!
— Кто? — не понял Кузминкин.
— Про Василича я, про Барченко, — сказал Константин и свистнул свободному извозчику.
— Понятно…
— Эх, Степа, — Владимиров взобрался на подножку пролетки, — нам бы с десяток таких людей, и мировая революция закончится победой уже завтра, — и бросил извозчику небрежно: — На Московский вокзал.
*****
глава 4
Восемнадцатое августа сорокового года Данилов встретил в столовке Центрального аэроклуба СССР имени товарища Чкалова. В Тушино. Ровно в полночь массивные часы, стоящие рядом со стойкой буфета, заскрежетали и громко пробили двенадцать раз.
— Так вот, товарищи, — продолжил свою речь генерал Власик, как только часы замолчали. Было видно, что он старается сдержать тревогу. — Всех подробностей сообщить не могу, но по оперативной информации сегодня во время воздушного парада весьма вероятно покушение на руководителей нашего государства и лично товарища Сталина…
По столовой прокатился взволнованный ропот.
— Тише-тише, товарищи, — поднял руку Власик. — Мы и собрали здесь всех вас, свободных на сегодня, чтобы этого не произошло.
Власик заметно нервничал, и Данилов понял, что это — не учебная тревога.
Потом целых четыре часа был инструктаж. Каждого сотрудника вводили в сектор ответственности, распределяли по территории и давали указания. Николай Архипович даже вздремнуть успел — так, вполглаза. Его еще не дергали, не отвлекали. Его вообще не замечали. В огромном здании на Лубянской площади его словно не было. Нет, конечно же, на довольствие его поставили и отдельную квартиру выделили, что в переполненной Москве было роскошью, а тут еще и обставленную, с посудой, постельным бельем и с большим американским радиоприемником — Николай даже не знал, что такие бывают. Да еще с патефоном и набором пластинок, и надо сказать, очень приличным набором. Правда, на всем имуществе были проставлены инвентарные номера, но к этому капитан уже давно привык.
— Ничего себе! — воскликнул Вася Ермишин, когда проводил Данилова по адресу. — Кучеряво заживете, Николай Архипыч!
Данилов хотел было даже новоселье устроить, но это почему-то не вызвало большого энтузиазма у сослуживцев. Тогда-то Николай и прочувствовал холодок коллег по отношению к себе. Нет, конечно, с ним здоровались в коридорах, охрана козыряла исправно, но отношение к нему было как к чужаку — здравствуйте, до свидания…
Данилову это не нравилось. Он уже две недели в Москве, а знакомыми и приятелями так и не обзавелся. Даже с помощником Васей сложились исключительно деловые отношения. Да и не пристало как-то капитану НКВД дружить с сержантом. Оттого Данилов чувствовал одиночество.
Для него это чувство было внове. По специфике своей работы он все время был среди людей. Пусть они были врагами, пусть даже полным отребьем (однажды в Харбине ему пришлось две недели шнырять с одним мокрушником, чтобы через него выйти на главаря боевиков «Национальной организации русских фашистов»), но и во Владивостоке, и в Воронеже он чувствовал себя свободно среди своих и был счастлив, когда коллеги встречали его по завершению операции. А тут, в Москве… Было даже немного обидно.
Впрочем, он понимал, что отношение к нему в коридорах Лубянки вполне естественно: появился какой-то выскочка из провинции, чем занимается, совершенно непонятно, подчиняется Самому. Скорей всего, стукач. От такого лучше держаться подальше. Вот и держались.
А Данилову было тоскливо. За эту неделю он дважды звонил ребятам в Воронеж, но у них свои дела, у него — свои…
— О! Данилов? — голос Горыныча был немного растерянным. — Как там жив-здоров, Николай Архипыч?
— Все нормально, а вы там?
— Да тоже ничего. Как Москва?
— Стоит. Как жена? Как дети?
— Спасибо, хорошо. Ты извини, но мне тут…
Вот и поговорили.
Да и с делом все оказалось не так гладко, как хотелось бы. За прошедшую неделю Данилов о Струтинской не узнал ничего. Вообще ничего. Абсолютно!
Среди уголовниц Юлия Вонифатьевна не значилась. Об этом доложил Василий и в подтверждение своих слов положил на стол справку из архива. Почему-то капитан этому не удивился. По политическим делам она так же не проходила. Это Николай выяснил сам. Запрос на всесоюзный розыск он отправил, но решения пока не было.
Данилов снова и снова вглядывался в фотографию и уже в сотый раз перечитывал вложенный в папку дела листок: Струтинская Юлия Вонифатьевна, год рождения — тысяча девятисотый. Русская. Рост — выше среднего, волосы темные, стриженные… и так далее. Примерно то же самое, что Николай и сам видел на фотокарточке. Только главного в том листке не было — зачем она так понадобилась Лаврентию Берии и где ее искать?
И тут в голову Данилова пришла совершенно простая и логичная мысль, а что если…
Но его прервал Василий:
— Николай Архипыч, общий сбор.
И теперь он сидит в столовке Тушинского аэродрома и ждет, когда ему выделят зону ответственности.
— Товарищ капитан, — окрик вырвал Данилова из полудремы.
— А?.. Слушаю…
— К генералу!
Власик окинул его строгим взглядом.
— Что это вы, капитан, в такой момент здесь спаленку устроили?
— Виноват, товарищ генерал, — потупился Николай. — Сморило.
— Виноватых бьют, — хмыкнул какой-то лейтенант из окружения Власика, с маленькой, точно дамская мушка, родинкой над верхней губой. — Как фамилия?
— Капитан Данилов.
— Данилов… Данилов… — генерал быстро пробежал глазами список личного состава. — Данилов Алексей Алексеевич?
— Никак нет — Николай Архипович.
— Странно, — хмыкнул Власик. — Здесь такого нет. И вдруг крикнул резко: — Тревога!
И словно у фокусника, в его руке невесть как оказался маленький браунинг, и Данилов увидел черный срез дула, направленный прямо ему в лоб.
Остальные отреагировали не так быстро, но уже через секунду на Николая было направленно около сотни стволов. Данилов поспешно поднял руки вверх.
— Что же вы, суки, нас совсем за идиотов держите? — спросил Власик.
И Данилов почувствовал, как мир вокруг сжимается, перекручивается и натягивается как рояльная струна. Один неверный жест, взгляд или слово, и струна лопнет. Он уже испытывал такое, когда в Шанхае ему пришлось столкнуться с бойцами Триады, а потом под Воронежем… Но здесь-то были свои.
— Товарищ генерал! — голос Васи Ермишина разорвал напряженную
тишину. — Товарищ генерал, я объясню.
Сержант протиснулся сквозь толпу чекистов, кивнул Данилову, подошел к Власику и зашептал ему на ухо. Генерал слушал внимательно, не спуская глаз с Данилова. А Вася что-то тихо объяснял Власику. Данилов смог разобрать только слово «нарком», да еще имя Лаврентия Павловича. Наконец Ермишин замолчал. Власик кивнул ему, и так же внезапно как появился, браунинг исчез.
«Лихо», успел подумать Данилов, прежде чем генерал сказал: