Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 15)

Изнуренный тревожным ожиданием, город старался забыться в коротком сне, чтобы хоть на мгновение задавить в себе мысли о еде и страхе за завтрашний день. Красный террор и беспросветный, ставший хроническим голод загнали обывателей в норы квартир. Тех, кто еще остался. Тех, кому некуда было бежать. Пусто было той ночью на Лиговском, и на Выборгской набережной было пусто.

Словно мираж, словно невероятный морок, как вспышка памяти в затянувшемся кошмаре реальности, прямо посредине пустой темной мостовой непринужденно и даже несколько вальяжно вышагивал бравый офицер и что-то оживленно рассказывал, подкрепляя свои слова широкими жестами. Рядом с офицером шел молоденький мичман, который с восторженностью щенка смотрел на офицера, кивал, соглашаясь со сказанным, и изредка поглядывал на третьего спутника — бравого моряка. Моряк так же внимательно слушал говорившего, изредка пытался вставить какое-то слово, но когда ему представлялась такая возможность, только раздувал щеки и многозначительно вздыхал.

Ночь оказалась теплой и казалась бледной от полной луны. И зачем фонари, когда и так светло? До буддийского храма они шли долго. От клуба революционных моряков, с Лиговского до дацана было всего километров десять, но они не спешили.

Разговор оказался интересным. Так бывает, когда кто-то увлечен, а слушатели готовы воспринимать его идеи. И словно не было пятичасового выступления в клубе, словно не было голодного, злого города вокруг. Речь Барченко увлекала Костю и Кузминкина в такие неведомые дали, что все вокруг теряло значение и очертания.

Александр Васильевич прижимал левой рукой скромный краснофлотский гонорар, а правой широко размахивал, будто хотел наглядно продемонстрировать слушателям всю мощь забытых знаний древних цивилизаций…

— …представьте себе воздушные корабли, — рассказывал Барченко, когда они подошли к Смольному собору. — В древнем трактате «Виманика шастра» есть подробная инструкция по их созданию и управлению. Воздушные суда, там они называются «виманами», были огромными летающими крепостями…

— Вот бы такой, да на стражу революции! — вырвалось у Кузминкина.

— Именно! — рубанул рукой воздух Барченко.

А Константин вдруг содрогнулся всем телом и выхватил из кармана револьвер.

— А ну, бросай пукалку, контр-р-ра! — раскатисто раздалось из темной подворотни.

— Они меня точно убьют, — спокойно сказал Владимиров и выпустил три пули в темноту.

Хлесткое эхо разнесло звук револьверных хлопков по набережной, и почти сразу в ответ вспыхнул и гулко саданул по барабанным перепонкам выстрел трехлинейки.

Пуля звонко ударила в литое ограждение парапета и ушла в сторону реки. Кузминкин схватил Барченко за рукав и потянул его на мостовую. Александр Васильевич сграбастал революционного моряка и завалился наземь, прикрывая того своим телом. Сверток с хлебом и селедкой вывалился из рук, но Барченко не обратил на это внимания.

Владимиров упал на живот, перекатился и снова выстрелил.

— Ах, мать твою так! — раздалось из подворотни и снова бабахнуло.

— Что?! Не нравится?! — злобно рявкнул мичман, сделал кувырок вперед и с колена еще дважды жахнул в темноту.

Он еще нажал на спусковой крючок револьвера, но курок лишь лязгнул металлом об металл. Барабан револьвера был пуст.

— Не стрелять! — выбравшись из объятий Барченко, громко заорал Кузминкин. — ЧК!

— Какая на хрен «ЧК»?! — раздалось из подворотни.

— Такая! — крикнул моряк и рванул из-за пазухи мандат. — ЧК! Уполномоченный я!

— И документ есть?

— Вот же. Мандат.

— Да что ты их слушаешь? — Костя трясущимися пальцами поспешно засовывал в барабан револьвера непослушные патроны.

Один вывалился-таки из его рук, прокатился по мостовой и остановился перед носом лежащего на животе Барченко.

— А чего тогда стреляете?!

— А вы?

— Дык… оно…

— Выходи на свет! — Владимиров справился с револьвером.

— Еще чего! — послышалось в ответ из подворотни. — Вы у меня под прицелом. Дернетесь — перестреляю как кутят.

— Ах, ты… — Константин взвел курок.

— А тебя, мичманок, первым порешу, падла!

— Погоди, — остановил Владимирова Кузминкин и встал в полный рост. — Слышь! — крикнул он в темноту. — Тебя часом не Митрохой зовут?

Некоторое время никто не отвечал. Наконец, послышалось:

— Митрохой… Ну и че?

— Живой, чертяка, — сказал моряк и разлыбился. — Митроха, это же я — Кузминкин?

— Какой Кузминкин?

— Как — «какой»? А кто тебя по весне от расстрела спас?

— Степан Иваныч? Ты?

— Ну!

— Здравия желаю.

— И тебе не хворать. Выходи, потолкуем. А то народ в округе, небось, уж подумал, что Юденич город взял.

— Ниче. Переживет народ. Ты только мичманка шутоломного угомони, а то мне самому боязно.

— Товарищ Владимиров, — посмотрел Кузминкин на Константина.

Тот кивнул, поднял руку вверх, револьвер стволом направил в небо, словно хотел выстрелить в равнодушную круглую рожу полной луны.

— Все! — крикнул он. — Шабаш!

— Ну, то другое дело, — на освещенный полнолунием тротуар набережной вышел солдат.

Кузминкин бросился ему на встречу.

— Митроха!

— Степан Иваныч!

Костя презрительно хмыкнул и спрятал револьвер в карман.

— Эх, Константин Константиныч, — Барченко подошел к Владимирову и по-отечески приобнял его за плечи. — Что же вы, мил человек?

— Да… даже не знаю, — замялся Костя.

— Это испуг в вас куражится. Вы чего-то боитесь, оттого и нервничаете по пустякам.

— Извините, Александр Васильевич, и вправду нервишки что-то расшалились.

— Вам бы отвар пустырника попить, он хоть и горький, но хорошо успокаивает. Вот помню…

Кузминкин с Митрохой, что-то бурно обсуждая на ходу, подошли поближе.

— …Эх, голова твоя бедовая, я же сам как-то на бабе погорел. А тут и вовсе за дезертирство шлепнут и не почешутся, — увещевал моряк солдата.

— Я же аккуратненько, Степан Иваныч, — оправдывался солдат. — Если бы ты ее видел… И здесь, — Митроха в воздухе нарисовал рукой округлости, — и здесь… все как полагается…

— Дурень ты, паря, — сказал Кузминкин.

А Митроха с подозрением покосился на Владимирова, а потом с любопытством взглянул на Барченко, точно припоминая что-то.

— Ось! — вспомнил он. — Что, контра? Говорил же я, что будет время, и за тобой придут… А я, слышь, — повернулся он к Кузминкину, — валенки у него эксприровал… Еще потом на боты австрийские их променял… — выставил ногу, чтобы все могли полюбоваться его новыми ботинками.

— Ошибся ты, Митроха, — хлопнул его по плечу Кузминкин. — Товарищ Барченко — наш человек, проверенный.

Митроха еще раз взглянул на офицера.

— Ну, тогда звиняй, товарищ.

— Ничего-ничего… — принял извинение Барченко.