Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 18)
*****
Мне всегда было интересно — почему мужчинам нравятся те или иные женщины? Кому-то нравятся блондинки, кому-то брюнетки, а кто-то вообще без ума от лысых. Ну… я утрирую, конечно. И тем не менее. Потом поняла. Мы как-то проделали эксперимент… Впрочем, об этом позже, а пока…
Мужчине угодить несложно. Просто нужно быть беззащитной, чтобы он рядом чувствовал себя большим и важным. Кроме того, нужно быть сильной, чтобы он мог спрятаться в твоих объятьях от жизненных передряг, ну и, конечно же, нужно быть невинной, правда, при этом чувственной и обольстительной. А еще вкусно готовить, шить, стирать, быть экономной хозяйкой и заботливой нянькой — для него и детей. Ах да… еще восхищаться его мыслями о том, как нужно перестроить окружающий мир.
Если коротко, надо быть такой, какой мужское сознание рисует идеальную женщину. А кто таковой является в представлениях мальчика? Мужчины — это все те же мальчики, сколько бы им ни было лет… Кто остается в их памяти, как эталон женственности и красоты? Признайтесь, все дело в матери… В вашей матушке. Та женщина в Тушино… она же была так похожа на вашу маму.
*****
— Простите, это не вы обронили? — Данилов протянул кошелек.
— Ой, вот я растяпа! — голос у нее был приятным, с очень милым, как показалось чекисту, прибалтийским акцентом.
У Николая что-то екнуло в сердце, сжалось и растеклось теплом по груди.
— Не корите себя, с кем не бывает, — сказал Данилов и отчего-то смутился.
А она благодарно улыбнулась ему.
И все.
Покушения не было. То ли чекисты отпугнули вражин, то ли это была просто вброшенная деза. В любом случае парад прошел спокойно, и когда Сталин с окружением покинули Тушино, Данилов смог вздохнуть с облегчением.
Он дождался ее на выходе.
Весь день он поглядывал на нее со стороны и понимал, что девушка ему нравится все больше и больше. Ему нравилось, как она улыбается, как машет рукой пролетающим над головами звеньям сталинских соколов, как хлопает в ладоши и скачет, словно маленькая восторженная девочка, когда юркие истребители закладывают в небе неимоверные виражи.
Он был бдителен и сосредоточен. Он оглядывал отдыхающих, стараясь по глазам, по жестам, по нехарактерному для этого места и этого времени поведению выхватить подозрительных личностей из массы счастливого советского народа. Он, словно акула, скользил среди ничего не подозревающей публики, готовый в любой момент броситься на добычу. Он то расширял, то сужал круги своих поисков, но неизменно в центре этих кругов была она. Он то приближался, то удалялся от нее, но ни на мгновение не выпускал ее из виду.
Данилов скоро понял, что она была с шумной компанией — видимо сослуживцев из какого-то учреждения не самого высокого уровня, которые пришли на праздник вместе с чадами и домочадцами. Однако он сразу почувствовал, что она одинока и не слишком вписывается в довольно дружный коллектив. Вокруг нее вились двое холостяков, но Николай видел, что у них нет никаких шансов.
В то же время Данилов заметил, как она иногда потирает безымянный палец на правой руке, словно ищет что-то, что было, но исчезло и теперь этого исчезнувшего не хватает. Но больше всего ему нравилось, как иногда она рефлекторно трогает локоны, поправляет шляпку и оглядывается, словно выглядывает в толпе кого-то, словно ждет встречи с кем-то, с кем- то нужным, и ожидание это для нее очень важно.
«Может меня?» — буркнул он тихо, и сам же себе ответил: «А почему бы и нет…»
Как только Николай увидел в толпе, стремящейся к выходу из аэроклуба, знакомую шляпку, он сразу же вступил в бурный людской поток.
— Простите… извините… позвольте… Сам пошел!
Нельзя сказать, что это было просто. Однако Данилов рассчитал точно и уже недалеко от выхода как бы случайно оказался рядом с ней. И она узнала его и улыбнулась.
— Ой, здравствуйте! Это же вы мне кошелек вернули!
А Николай мысленно поблагодарил Нехлюдова за то, что тот научил этому фокусу. Ничто так не располагает человека, как внезапно возвращенные деньги.
— Да, — ответил он и улыбнулся в ответ.
— Меня зовут Мария.
— Мария? Маша?
— Не так… Мария, — сказала женщина, и акцент проявился чуть сильнее. — А вас?
— Николай.
И людской поток понес их дальше. Вместе.
А Вася Ермишин посмотрел им вслед и усмехнулся. Он стоял в стороне от выходивших из аэроклуба людей и наблюдал, как Данилов и та женщина в чудной шляпке приближаются к выходу.
Сержант снял кепку, платком вытер взмокший лоб и пошел в сторону дежурной части аэроклуба.
Здесь царило оживление. Уставшие милиционеры — а прошедшие сутки действительно были не из легких — шумно обсуждали праздник и предвкушали обещанный начальством банкет в честь успешного проведения «мероприятия государственного уровня».
Вася на входе показал свое удостоверение, кивнул козырнувшему милиционеру и прошагал прямо в кабинет дежурного по изолятору. В кабинете за рабочим столом немолодой уже капитан милиции что-то писал, обмакивая ручку в непроливайку и тихо чертыхаясь из-за неудобства казенного пера. Ермишин представился, снова показал удостоверение и сразу приступил к делу.
— Товарищ капитан, — сказал он дежурному. — Вам сегодня человечка доставили.
Вытянул из кармана листок и прочитал:
— Коноваленко Богдана Тарасовича…
— Минутку, — сказал капитан, пробегая взглядом по списку задержанных. — У нас сегодня, как в Большом театре, полный аншлаг… Ага, вот. Есть такой. Пятнадцатого года рождения…
— Да, это он, — сказал Ермишин. — Мне нужно, чтобы вы его отпустили.
— Как так? — не понял капитан.
— Кошелька же при нем не обнаружили?
Капитан посмотрел в другую бумагу
— Нет, скинул, скорей всего.
— И заявления от пострадавших нет. Так что вы его только на сутки задержать можете. Так какая разница, сейчас или через… — он взглянул на часы, — через тринадцать часов…
— Но ведь есть… — попытался возразить капитан.
— Не беспокойтесь, — поспешно успокоил его Василий. — Вот письменное распоряжение, — и протянул листок милиционеру.
*****
— Нача-а-альник… Отпусти, нача-а-альник… — скулил у дверей какой-то шкет.
— Приткнись, гнида, — рявкнул на него Богдан.
И шкет приткнулся. Сполз вниз, примостился на корточках, привалившись поясницей к серой стене камеры, и только тихо попискивал, точно побитый щенок.
Тут в двери лязгнуло железом и открылось оконце надзирателя.
— Коноваленко! — раздался голос вертухая.
— Я! — отозвался Богдан.
— На выход!
Богдан встал с нар, протиснулся между многочисленными временно задержанными гражданами, врезал щелбан нытику-шкету и уже возле двери обернулся к переполненной камере.
— Счастливо оставаться, бродяги! — и пальцами, словно веером, пробежался по козырьку кепки.
Спустя три часа он был уже на Солянке.
Богдан покружил по окрестным переулкам, украдкой заглядывая в стекла витрин. Пару раз останавливался, чтобы перевязать непослушные шнурки на штиблетах. Трижды резко менял направление движения, быстро окидывая взглядом спешащих по своим делам прохожих. И только после того, как убедился, что слежки за ним нет, завернул в небольшой дворик. Он пересек двор, отворил маленькую дверку в полуподвале старого особнячка, прошел через узкий коридор, пару секунд повозился с замком подвала, привычно огляделся — нет ли кого? — и нырнул в подземелье.
Здесь, в подвалах бывшего соляного рынка, среди раскуроченных лабазов и забитых хламом и пылью складов, под сводчатыми арками одного из самых зловещих московских подземелий у него было обустроено весьма комфортное логово. В огороженной каморке он отлеживался, если наверху припекало, тут же, в тайничке, хранил свой хабар.
Богдан поддел ключом потайную пружинку на двери и провернул встроенный в дверь английский замок на два оборота. Хорошо смазанные петли даже не скрипнули, и он шагнул во мрак своего лежбища, достал из кармана коробок и чиркнул спичкой.
На мгновение каморка осветилась желтым светом. Стол. Стул. Керосиновая лампа на столе. Початая бутылка водки, стакан, недоеденный вчера ломоть хлеба и кусок жаренной рыбы на не слишком чистой столовской тарелке. Справа от стола стоял довольно приличного
вида комодик с резными ножками и маленькой конторкой. На комодике — кружевная салфетка, придавленная вазой синего стекла и выстроенные в ряд двенадцать фарфоровых слоников. Слева от стола — роскошный диван, обшитый зеленым бархатом и покрытый стареньким лоскутным одеяльцем.
На диване сидел человек.
— Ты бы хоть прибрался тут, — сказал человек и смачно высморкался в большой носовой платок.
— Уф… напугали вы меня, Иван Степанович, — перевел дух Богдан, зажег догорающей спичкой фитиль, прикрыл лампу стеклянной колбой и прикрутил огонек. По каморке поплыл чуть горьковатый запах сгоревшего керосина, а свету стало больше.
— Ну? — спросил Иван Степанович.