Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 20)
— У вас, Яша, неделя отпуска, а потом за учебу, — сказал Дзержинский, когда члены коллегии разошлись. — Восточному отделению необходимы такие люди.
— Феликс Эдмундович, — Яков посмотрел на начальника, — а можно…
— В Питер хочешь? К ней? — привычно прищурил глаз Дзержинский.
— Да, навестить, — кивнул Блюмкин. — Мне Бехтерев писал, что у нее заметный прогресс. Очень заметный.
— Хорошо. У нас завтра в Петроград Глеб отправляется. Бокий. С ним и поедешь.
— Спасибо, Феликс Эдмундович, — улыбнулся Блюмкин и торопливо направился к выходу.
— Да, вот что, Яша, — остановил его Дзержинский. — Помнится, ты мне про офицерика рассказывал…
— Кого? — обернулся Яков.
— Лектора-гипнотизера…
— Про Варченко?
— Да, про него. Если он жив, сведи его с генералом…
— Он жив. Я попросил одного товарища из петроградского ЧК за ним приглядеть…
— Это очень неплохо. Пусть Бехтерев с ним познакомится. Заодно шепни Владимиру Михайловичу, чтобы он к этому Варченко присмотрелся… Стоит он того, или просто языком мелет… Ну а если стоит, попроси генерала его к себе под крыло взять… Может, у них что-то и получится.
— Хорошо, Феликс Эдмундович. Я их сведу.
А сам подумал: «Хитер Дон Кихот. Никогда ничего просто так не делает».
Глебу Бокию как главе секретного отдела ВЧК полагался отдельный вагон — скромный, без чрезмерной аляповатой помпезности, которой грешили бывшие кочегары, плотники и мелкие чиновники, коих волна революции вынесла на самый верх… Кто был ничем, тот станет всем… Вот они и стали. Им бы вкуса еще немного, и скромности тоже не помешало бы. Но вагон Бокия был совсем не таким. Это понравилось Якову.
С владельцем вагона Блюмкин был мало знаком. Так, пересекались иногда и только. Однако Яков хорошо знал, что Глеб Иванович долгое время был личным секретарем Ленина, которого Яша видел всего однажды, и тот произвел на молодого чекиста огромное впечатление. Потому Блюмкин немного оробел, когда увидел нужный вагон на перроне Николаевского вокзала. Но виду, конечно, не подал, да и понял вскоре, что его робость совсем напрасна…
*****
Они ехали из Москвы в Петроград почти, как мы сейчас. Познакомились поближе, выпили, как водится, разговорились. И оказалось, что на многие вещи, происходящие в этом безумном мире, они смотрят похоже. И оба поняли, что, несмотря на различия в возрасте и положении, могут стать друзьями.
Вы же слышали о Яше Блюмкине? А Глеба Бокия помните? Конечно, сейчас даже фотокарточек от них почти не осталось… Постарались ретушеры — мастера, что тут скажешь… А ведь когда-то… Что? Помните? Да и как же их не помнить…
*****
Уже под утро, будучи изрядно навеселе, Яков рассказал Глебу о странном офицере, который в голодном восемнадцатом году так закрутил, завертел и увлек пьяную от власти и крови революционную матросню, что та готова была идти за ним хоть в Тибет, хоть к самому черту на рога…
— Варченко… Варченко… — задумался Глеб. — Кажется… Помню!
— Откуда? — удивился Блюмкин.
— Еще при царе книгу читал — «Доктор Черный»… Это же он, Варченко, написал… Погоди-ка…
Бокий закрыл глаза, сосредоточился и, вспоминая, медленно заговорил: «солнце повисло над самым горизонтом, когда Беляев с только что купленным в Петербурге пледом в руках вышел из вагона на маленькой
промежуточной станции Финляндской железной дороги. Снег, кое-где маячивший во время пути по сторонам полотна, здесь исчез и мелкий гравий, напитанный весеннею сыростью, мягко скрипел под ногами. Редкие лужи кое-где подернулись стеклышками льда под вечерним морозом, но самый воздух, казалось, дышал еще весенним теплом. Беляеву в его ватном зимнем пальто было не на шутку жарко. Не успел он дойти до конца усыпанной гравием платформы, как его со всех сторон обступили бритые скуластые финны в кожаных, собачьего меха шапках с меховым помпоном или пуговицей на темени, с закушенными на сторону короткими трубками…»
— Это что? — спросил Блюмкин.
— Это, Яша, он и есть. Барченко Александр, роман «Доктор Черный».
— И ты наизусть помнишь?!
— Видишь ли, Яша, у меня такая особенность. Если что-то когда-то видел, читал или слышал, то вспомнить могу. Память у меня хорошая. За то и Владимир Ильич меня ценит… Да и не только он.
— Вот бы мне так…
— Тренируй память. Читай, пересказывай, проверяй, снова читай и все
у тебя получится. Было бы желание.
— А какой он? — наконец решился Блюмкин.
— Кто?
— Ленин.
— Обычный… Только умный, в отличие от нас, — сказал Бокий и рассмеялся.
— А давай, Глеб Иванович, за его здоровье! — Яша потянулся за рюмкой.
— А давай! — согласился Бокий.
Выпили, закусили и поехали дальше, разговаривая о том и сем, и все больше и больше проникаясь уважением и симпатией друг к другу.
— Глеб Иванович.
— Что, Яша?
— А хочешь, я вас познакомлю.
— С кем?
— С Варченко.
— А почему бы и нет. Интересно. Роман мне его понравился. Очень понравился.
— Он и человечище замечательный… Вот увидишь… настоящий Калиостро. Не вру!
— Верю.
В Мраморном дворце, который еще в семнадцатом году был отдан Бехтереву под Институт мозга, никто, кроме самых близких профессору людей, не знал о пациентке по имени Юлия Струтинская. Зато многие знали, что в подвалах дворца есть отдельная запретная зона, куда вход разрешен только самому Владимиру Михайловичу да еще нескольким сотрудникам института, которые умели очень хорошо держать язык за зубами.
Среди студентов и аспирантов даже ходила байка, что там «старик» пытается создать Красного Франкенштейна. Армия таких гомункулов должна совершить мировую революцию, а в дальнейшем заняться созидательным трудом на благо победившего пролетариата.
Эта история, рассказанная вечером в общежитии, в комнатах первокурсниц, производила неизгладимое впечатление на молоденьких студенток. Подробности этого жуткого эксперимента, которые были тем ужасней, чем изощренней была фантазия рассказчика, заставляли девушек искать защиты у «опытных» старшекурсников и придвигаться к ним поближе, а иногда позволять им кое-что большее.
«…Всякий индивид, оказавшийся перед лицом подлинной или мнимой опасности, испытывает ощущение беспокойства, неуверенности и страха, что является естественной реакцией организма, старательно стремящегося к сохранению жизни. Индивидуальность ищет поддержки у себе подобных, при этом снимаются некоторые внутренние запреты…».
Лекцию читали на третьем году обучения и, конечно же, первокурсницы об этом не знали. Кстати, «опытные» старшекурсники этим бессовестно пользовались.
Никакого Франкенштейна, конечно же, не было. Хотя… это с какой стороны посмотреть.
В закрытую зону Бехтерев провел Якова Блюмкина, которого, как вы помните, он знал под фамилией Владимиров.
— Признаюсь, Константин, я не понял вашего желания наблюдать за пациенткой здесь. Я же вам говорил, что она уже практически освоилась и восстановилась. Ни студенты, ни преподаватели, ни даже медперсонал не заметил в ней признаков недуга. Мы уже трижды выпускали ее в свет. Разумеется, под пристальным присмотром…
— Она вспомнила?
— К сожалению, нет, — досадливо тряхнул гривой Бехтерев. — Но вы даже не представляете себе, Костя, как она быстро прогрессирует, — сказал ученый, закрывая за собой двери на ключ. — Это потрясающе и совершенно необъяснимо.
— Это хорошо?
— Конечно же! Да вы сами взгляните…
— А как же…
— Не беспокойтесь, — сказал Бехтерев. — Вокруг палаты в стены, в пол и потолок вставлены стальные листы. Они гасят все мозговые волны…
— То есть…
— Она вас не почует.