Олег Гончаров – Неизвестная. Книга первая (страница 21)
Они прошли по белому коридору и остановились у массивной, окрашенной так же в белое, двери.
— Она здесь? — спросил Блюмкин.
— Здесь, — кивнул профессор.
— А как?
— Ну, — сказал Бехтерев, — если вы так переживаете, то внутрь заходить я бы пока не рекомендовал… Вот, извольте сюда.
Владимир Михайлович увлек молодого чекиста за собой в небольшую темную комнатушку рядом. Здесь, на стене, на небольшом бумажном экране, словно в кинематографе, отражались внутренности соседнего помещения. Правда, все это было лишь иллюзией.
— Это мне один профессор оптики соорудил, — почему-то шепотом сказал Бехтерев.
— Камера Обскура? — так же тихо спросил Блюмкин.
— Все несколько сложнее, — сказал генерал. — Тут сложная система зеркал, и через преломление света… Впрочем, я в этом не сильно понимаю…
Но Яков его уже не слышал. На стене он увидел ее.
Она сидела в белой комнате, за белым столом, на белом стуле и читала книгу в коричневом переплете.
— А оптик тот не проболтается случаем?
— Вполне человек надежный, — заверил Бехтерев. — Зато теперь у нас появилась возможность постоянного наблюдения, без личного, так сказать, контакта.
— И что она читает?
— Это Блок. Саша мне как-то свою книжку подарил… Я ей рекомендовал, — сказал профессор и огладил бороду.
А Яков все смотрел и смотрел и не мог отвести взгляда от ее профиля.
Ничего не происходило. Бехтерев молчал, она читала, Яков смотрел. И вдруг она оторвалась от книги, повернула голову и взглянула Блюмкину прямо в глаза. Или Яше это только показалось? Однако он отпрянул, и ему отчего-то очень захотелось уйти из этой комнаты. Он отвернулся от экрана и заторопился наружу. Профессор последовал за ним.
— Так вы говорите, что она готова к обычной жизни? — спросил Яков в коридоре.
— Я так думаю, — не слишком уверенно сказал Бехтерев.
Блюмкин взглянул на профессора, и тот решительно кивнул:
— Готова.
— Хорошо, — Яков посмотрел на дверь той странной комнаты, словно хотел вернуться туда, но передумал.
— Владимир Михайлович, — сказал он, когда они вновь оказались в кабинете Бехтерева, — вы случайно не слышали о некоем Варченко?
— Как же! — тряхнул профессор гривой седых волос, уселся в свое рабочее кресло, поправил лежащие на столе папки и указал Блюмкину на стул напротив. — Конечно же, знаю. Александр Васильевич — очень интересный человек: настырный, въедливый, настоящий естествоиспытатель… Мы с ним еще в седьмом году познакомились. Помнится, заспорили о вегетарианстве… Помилуйте, как человек может обходиться без мяса… Силы-то, силы где он брать будет? В траве? А что собственно…
— Ничего особенного. Интересуюсь, — Блюмкин сел и вкратце рассказал, как познакомился с Варченко, естественно, опуская подробности.
— Это он умеет, — рассмеялся профессор. — Как-то, году эдак в восьмом… Хотя нет, это было в девятом. У Рерихов собирался… ну, наверное, это можно назвать кружком по интересам… Елена Ивановна собирала. Книги Блаватской, помнится, обсуждали. Был и Варченко с женой. Как же ее? Наталья — милая девочка… Так вот, тогда Александр Васильевич заявил, что никакой магии не существует, а оккультизм — это просто вздор. Елена Ивановна возмутилась, а Варченко, как аргумент, забавный эксперимент учудил, сделал там что-то, а потом и говорит: «Вам не кажется, что вода шумит, уж не трубы ли у вас прорвало». Мы слышим, и впрямь как будто вода. Николай Константинович только дворника хотел кликнуть, а вода уж в гостиную добралась и пол заливать стала, да бойко так. Женщины за туфельки обеспокоились, на диваны запрыгнули. Мы, мужчины, и те перепугались. А Варченко сидит, как ни в чем не бывало. «Что же вы, Александр Васильевич?» — Рерих ему, а он в ответ: «А чего такого?». И в ладоши — хлоп! Смотрим, а пол-то сухой. Не было никакой воды. Причудилось нам… А точнее, Варченко на нас наваждение навел.
— Как это? — не понял Яков.
— Да как на тех матросиков… Я думаю, что тут гипноз, но странный. Массовый. Хотя сам Варченко говорил, что гипноз тут совсем ни при чем… Мы с ним последний раз еще в пятнадцатом виделись, после его ранения. Как же он?
— В добром здравии. И на особом попечении…
— Понимаю… А знаете что, — встрепенулся вдруг Бехтерев и дернул себя за бороду. — Как же я не догадался…
— Что такое, Владимир Михайлович?
— А ведь то, что она вытворяет с людьми, очень похоже на эксперименты Александра Васильевича… Точно, похоже. Интересно… интересно.
Бехтерев раскрыл на столе толстую, в синем бархатном переплете, записную книжку, лежащую рядом с пухлой папкой «История болезни», достал из кармана халата карандаш, сказал: — Извините, я должен записать, — и что-то начал строчить на последних страницах книжки.
Блюмкин терпеливо ждал.
— Ну вот, — закончил Бехтерев, отложил книжицу в сторону и спрятал карандаш.
— Знаете, — сказал он Якову. — Мой учитель словесности, бывало, говаривал: тупой карандаш порой полезней острого ума, — и рассмеялся.
— А не может ли Барченко быть причастным к этой истории? — спросил Блюмкин.
— В каком смысле? — не понял профессор.
— А если она… плод неудачного эксперимента?
— Ну… — задумался Бехтерев. — Я рассматривал такую версию. И она мне кажется вероятной… Однако мне также кажется, что Александр Васильевич здесь ни при чем… Здесь было, если оно, конечно, было, воздействие несколько другого свойства. И к тому же, — он быстро пролистал историю болезни и вынул оттуда листок бумаги. — Вот, полюбуйтесь.
— Что это? — Блюмкин взглянул на непонятные карандашные линии.
— Это зарисовка. Зимой девятнадцатого нам выделили излучатель Х-лучей профессора Рентгена. Знаете?
— Да, — кивнул Яков, — знаю. Мне когда пули удаляли…
— Вот и хорошо, что знаете, — тряхнул бородой Бехтерев и продолжил: — Мы просветили голову пациентке… Это зарисовка. Вот, — ткнул он пальцем в пятнышко на рисунке, — видите?
— Вижу. И?..
— Конечно же, прибор несовершенен, и я могу ошибиться, однако это очень похоже на чужеродный предмет. В правой лобной доле.
— Вы уверены?
— Весьма вероятно. Признаюсь, я попытался вытащить его, но, к сожалению, не смог. Тот, кто его туда поместил, должен быть нейрохирургом высочайшего класса. Я таких даже не встречал, хотя всех нейрохирургов знаю.
*****
Вам когда-нибудь вводили раскаленную иглу в мозг? Нет? Но представить- то это вы можете?
Чтобы было понятней, представьте, что вы лежите на большом, покрытом белой простыней столе. Стены и потолок, кстати, тоже белые. Как и люди, что суетятся вокруг. Люди одеты в белые халаты и потому почти неразличимы на фоне стен и потолка. Но вы-то знаете, что они там есть, и знаете, что они хотят с вами сделать.
А еще у вас чешется кончик носа. Так свербит, что кажется — вы умрете, если не почешете его немедленно. Но приходится терпеть. Терпеть изо всех сил. А свербит все сильнее, и уже чешется между лопаток, потом на животе, а потом и вовсе в затылке. Именно. В затылке. С внутренней стороны черепной коробки. Потом начинает изнутри щекотать глазные яблоки, а вы лежите, как манекен, и ничего поделать не можете, ведь ваши руки широкими кожаными ремнями привязаны к столу. Как не рвись, оторваться не получится. Кстати, ноги привязаны тоже.
Отчего-то вы знаете, что с вами собираются сделать. Точно знаете. Наверняка. И это знание вам совсем не нравится. Вы даже видите, как самый главный из этих безлицых белых людей берет в руки ту самую иглу и начинает раскалять ее в огне спиртовки.
Кончик иглы быстро становится красивого малинового цвета. Безлицый доволен. Он что-то резко выкрикивает, и все вокруг начинают суетиться еще больше. А вы понимаете, что на вас надвигается нечто необратимое, нечто равнодушное и безжалостное.
И весь мир начинает медленно схлопываться, скручиваться, стягиваться, сжиматься в крохотную точку. Сосредотачиваться в кончике той проклятой иглы. Эта игла нацелена прямо в ваш правый глаз.
Она приближается.
Она заполняет собою все.
Вам страшно?
Зря.
Вы ничего не почувствуете. В мозге нет нервов. Мозг не знает боли. Ему все равно.
Яков посмотрел на профессора и спросил:
— Так вы считаете, что она из-за этого?..
— Не знаю, — сокрушенно вздохнул Бехтерев. — Не уверен даже, что там действительно что-то есть. И это не искажение аппарата. Мы еще только встали на путь познания тайн мозга, и ничего определенного пока сказать не можем. Так что на данном этапе любая гипотеза имеет право на существование… А почему вы заговорили про Варченко?
*****
Лекция, безусловно, удалась. Кузминкин понял это, когда увидел толпу возбужденных студентов, которые вывалили из парадной института, что- то бурно обсуждая.