Олег Голиков – Рыбки в мутной воде (страница 2)

Но долго грустить, как правило, не получалось – мать, торопившаяся на работу в новую школу с математическим уклоном, звала своих мужчин на кухню, где весело шипели румяные оладьи, а в ожидании неторопливых домочадцев начинал остывать крепкий грузинский чай. Месяц назад ей пришлось долго уговаривать директора школы, чтобы Алёшу приняли в первый класс – мальчику ещё не исполнилось и шести лет. Но после того, как её бывшая начальница лично проэкзаменовала юного «вундеркинда», сомнений в его способностях не осталось. И школьные правила в этот раз были слегка нарушены.

После привычно-вкусного завтрака, инженер Туманов (вот уж неделю как главный инженер) шёл со своим сыном мимо старой школы, где впервые увидел и полюбил его мать, и где, собственно, и началась вся эта история. Туманов-младший наотрез отказался давать руку отцу и гордо семенил рядом, слегка размахивая шероховатым коричневым портфелем с блестящим замком. Каждый раз знакомая улица выглядела по-новому, заставляя новоиспечённого первоклассника с любопытством озираться по сторонам.

Несмотря на свой не совсем школьный возраст, на втором уроке, после торжественной линейки, Алексей сразу по-хорошему выделился из шумной нарядной толпы первоклашек. Он прекрасно знал, где право, а где лево, и без труда слагал и вычитал яблоки и груши, нарисованные в букваре. На уроке правописания, его косые палочки оказались лучше, чем у всех. И только он, да ещё одна девочка в длинных косичках умудрились не испачкаться в чернилах и не поставить кляксы в новеньких тетрадях для прописи. Одним словом, в школе Алёше понравилось. И когда после положенных трёх уроков он увидел в нарядно покрашенных воротах любимое мамино лицо, он резко поднял вверх ладошку с пятью растопыренными пальцами – первая «пятёрка»!

Закружились школьные дни, вперемешку с быстро мелькающими каникулами, и неудержимо полетело вдаль октябрятско-пионерское детство, разламываясь надвое долгожданным обжигающим летом. Начиная с пятого класса, инженер Туманов на радость сыну «выбивал» из заводского профсоюза путёвку на все три смены в пионерлагерь на крымском взморье. Эти три месяца были непрерывным праздником для Алексея. Заповедной планетой бесконечного невинного счастья. А по мере взросления – и незнакомым захватывающим чувством мужского созревания. Об этом нужно рассказать особо.

Многие пионерские лагеря в восьмидесятые годы прошлого столетия были своеобразным оазисом свободы для подрастающего поколения, скованным лишь необременительными ритуалами утренних линеек, к которым добавлялась череда нелепых, но порою неожиданно весёлых конкурсов. Это было цельное неделимое лето без родителей, со своим собственным чемоданом в камере хранения и первыми самостоятельными решениями, что надеть вечером, если вдруг пошёл дождь.

Но в десять, а тем более в четырнадцать лет некогда задумываться о том, что ограничивает твою свободу и где она проявляется в полной мере. Времени на все забавы пионерской жизни вечно не хватает, и спать в двадцатиместной палате, за открытой дверью которой тихо дышало ночное море, Алексей всегда ложился с большой неохотой. Все привычные страшилки перед сном за многочисленные летние сезоны сообразительный мальчик выучил наизусть и даже дополнил своими оригинальными финалами. И когда очередной рассказчик зловещим шёпотом вещал о кровожадной белой простыне или о красном пятне на стене, Алёша, прикрыв глаза, с удовольствием прокручивал перед мысленным взором ещё один ушедший яркий день быстротечного радужного детства. И вскоре незаметно засыпал под баюкающий голос очередного отрядного сказочника.

Утром, под хриплые звуки горна, взбудораженный предчувствием новых приключений, он вместе со всем загорелым народцем выбегал на небольшую кромку песчаного пляжа перед самым лагерем, и, зевая, небрежно выполнял утреннюю гимнастику под переливы старенького баяна. На утренней линейке алешкин отряд в положенное время кричал звонкий пионерский девиз. Высшим шиком у малышни считалось только открывать рот, не произнеся слова, за что могли крепко пожурить молоденькие шоколадные от загара пионервожатые из столичного пединститута.

Ребята постарше из первого и второго отряда уже считали себя немного выше привычных обычаев в меру дисциплинированной Пионерии. Девизы и речёвки они произносили нестройно, часто с вызывающе ироничной интонацией. А перед самым отбоем за территорией лагеря возле стройки нового пансионата в темноте можно было заметить мигающие кровавые точки, Это хулиганистая комсомолия таинственно покуривала запретный табачок, добывая курево всеми возможными и невозможными способами.

Время бежало быстро, школа для Алёши была лишь затянувшимся ожиданием следующей поездки в пионерлагерь. И, хотя он был первым в классе учеником, но, как это всегда бывает, у задиристого отличника хромало поведение. Случилось даже так, что одно глупое происшествие привело вечного классного заводилу на заседание педсовета, где он, краснея, стоял в гордом одиночестве. Туманов-старший, прочитав в дневнике зловещее приглашение явиться в школу, лишь устало отмахнулся:

– Иди-ка туда сам, сынок…. Ты уже взрослый – разберёшься.

И вся вина-то мальчишки была пустяковой – балуясь на перемене со старым, неработающим английским замком в кабинете начальной военной подготовки, Алексей каким-то чудом умудрился заставить заржавевший механизм щёлкнуть, и весь класс (без учителя, разумеется) просидел в наглухо запертом кабинете два урока. После чего старенький преподаватель труда взломал довольно крепкую дверь и погрозил притихшим ученикам блестящим топориком:

– Ну, самоделкины, теперь держитесь!

Затем был долгий учительский разбор, кто всё это подстроил – у злосчастных дверей кабинета вертелись многие. Но классный коллектив оказался несгибаемо-крепким, и никто не пожелал «настучать» на товарища. Тогда, после двух сорванных всеобщей стоячей забастовкой уроков, Алёша припомнил свой детсадовский опыт самопожертвования, и сам пошёл в кабинет завуча, где и признался в содеянном преступлении.

Педсовет состоялся на следующий день, и для назидания лучшему ученику школы был объявлен строгий выговор, а в качестве дополнительного наказания комсомольца Туманова крепко «пропесочили» на школьном комитете комсомола. Конечно, бывали и ещё разного рода неурядицы, но Алёша придавал им мало значения. Ведь ничто не шло в сравнение с предвкушением скорой поездки в родной пионерский лагерь! Невероятно притягательное чёрное море звало и манило, и, словно взрослея вместе с ним, становилось всё более романтичным. И вот перед ним в очередной раз возникли заветные ворота со свежеокрашенной пунцовой звездой. А впереди была последняя пионерская смена, которую Алексей Туманов запомнил на всю жизнь.

Первое, что, несомненно, отличало этот заезд, это проходящая летняя Олимпиада в Москве. Весь Советский Союз шумно праздновал грандиозное событие, не обращая ни малейшего внимания на «кислые гримасы» Запада. Казалось, неуклюжий олимпийский мишка навеки поселится среди любимых персонажей советского детства – Чебурашки, Волка и Винни-Пуха. Со всех футболок, плакатов и полиэтиленовых пакетов на жителей страны, взбудораженной предвкушением невиданного праздника, смотрели хитрые, чуть прищуренные глаза симпатяги-толстячка в маечке с олимпийским символом. И на этот проникновенный взгляд все лояльные граждане царства мирового социализма, как и положено, откликнулись бурным спортивным энтузиазмом.

Так что в алешкином лагере с первого дня смены закрутился какой-то невероятный, даже по пионерским меркам, шквал спортивных турниров, олимпиад и спартакиад. В этот раз случались даже дружеские футбольные матчи между мальчиками и девочками. А иногда и между пионерами и пионервожатыми (кто бы мог об этом раньше подумать!). И эта нескончаемая состязательная кутерьма, ошарашившая пионеров неизведанной доселе свободой, захлестнула всё свободное время. Усталые обитатели пионерской «олимпийской деревни» без сил падали на кровати в тихий час, что в прошлые годы было совсем уж немыслимо. Ведь каждому настоящему «ветерану» летних заездов доподлинно известно – тихий час – это время для отчаянных подушечных сражений, в перерывах между которыми осуществляется скрупулезное планирование ночного набега в палату девчонок с зубной пастой под мышкой (чтобы была тёплой).

Однако в этот раз Алексей Туманов не спешил окунуться в водоворот олимпийской радостной жизни родного лагеря. За год он заметно возмужал, и у него пробились небольшие усики, красиво подчеркнувшие упрямую линию рта. В проёме лёгкой «блатной» усмешки стала частенько появляться стянутая в гармошку папироска «Беломорканала» или «Казбека», поначалу «позаимствованная» у отца, а чуть позже приобретённая на сэкономленные на завтраках медяки в табачном ларьке, служившим тайным святилищем для всех курящих старшеклассников.. Этой зимой ему исполнялось шестнадцать, и, скорее всего, это было последнее лето южного полудетского счастья, которое прежде всегда заканчивалось слезами прощания лагерных друзей, вперемешку с обменом адресами и телефонами, накарябанными на потрёпанных пионерских галстуках. И непременными обещаниями непременно встретится в следующем году.