Олег Глущенко – Морские рассказы (страница 6)
Но кино продолжало вплетаться в мою судьбу. В старших классах я стал единственным «штатным» киномехаником школьного проектора — скорее всего, потому, что других не было. Литературный кабинет, пленки в железных коробках, теплая тьма зала и благосклонность директрисы, которая была преподавательницей литературы: она закрывала глаза на мои прогулы уроков (при условии, конечно, что фильмы шли четко и без обрывов). Отметки были отличные, ведь кто же поставит плохую оценку тому, кто дает кино!
Тогда‑то я и почувствовал магию кинематографистов. Просмотр фильма «В моей смерти прошу винить Клаву К.» породил в душе легкую, но настоящую влюбленность. В кого — загадка: в героиню, в актрису, в самую грусть, застывшую на пленке? Не знаю. Но душу мою задел нежный ветерок, едва я переступил порог кинотеатра.
Позже, уже будучи курсантом военного училища, я вновь убедился в том, насколько сильно кино может влиять на человека. Мы с однокурсниками решились на самоволку — лишь бы посмотреть новый югославский фильм. Без документов, без разрешения. Чтобы замаскироваться, нацепили на рукава повязки «патруль» — мол, свои. Глупо, конечно. Особенно когда прямо в зале столкнулись с нашим старшиной роты, пришедшим туда с девушкой. Ах, кино… Оно, конечно, искусство, но устав тоже никто не отменял. В итоге время первого отпуска домой я провел в казарме, бодро шлепая кистью с краской по стенам ротного помещения и таская всякую всячину по приказу начальства.
К счастью, на выручку пришла мама моей знакомой — женщина, вся жизнь которой прошла на почте. С легкостью истинного профессионала она состряпала «срочную телеграмму» о внезапной болезни родственника. Нынешнее поколение, выросшее на мессенджерах, уже и не поймет, что это была не СМС в «Телеграме», а настоящая бумажная лента с гулко стучащего аппарата, передававшего срочные сообщения из другого города. Командир, человек бывалый, лишь усмехнулся и потребовал подтверждения из военкомата. Но почтовая волшебница и тут не смутилась: «Если нужно, — сказала она, — я и от имени министра подпишу!» Так, с ее легкой руки, мне и удалось выкрутиться.
Все это — долгий, петляющий путь, который привел меня однажды к решению снимать свое кино. И думается мне, что этот путь начался именно там — в маленькой темной кинорубке провинциального Дворца культуры, когда дрожащая пленка начинала свой бег, а я, 13‑летний мальчишка, замирал в предвкушении очередной истории. Возможно, именно тогда во мне и родился тот, кто теперь хотел не просто смотреть — но и создавать.
Ну а что? Даже Владимир Ильич Ленин сказал: «…из всех искусств для нас важнейшим является кино». Так что у меня просто не было выбора.
Я тогда привык судить о людях по их поступкам и, главное, по конечному результату — сделал дело, получил результат, молодец. Все просто, как в уставе ВМФ. Но тут появилась Владислава — человек с тонкой, творческой натурой и, как выяснилось, с рентгеном вместо взгляда. Она умела разглядеть в людях не только то, что видно снаружи, но и то, что у них творится внутри. Их душу.
И вот, если смотреть на людей через призму ее рассуждений, то все становилось гораздо сложнее… и интереснее. Да, человек добился результата — но какой ценой? Что он при этом чувствовал, кем стал на этом пути, кого, может быть, оставил позади? Это были вопросы, которые я, признаться, раньше старательно обходил стороной — как дети обходят брокколи на тарелке.
А Владислава, можно сказать, открыла мне глаза. Или хотя бы приоткрыла. Я начал замечать, что за каждым поступком есть человек, а за каждым результатом — история. И теперь, когда кто‑то говорит: «Я сделал это», — я уже не спешу аплодировать, а сначала думаю: «А чего тебе это стоило?»
Владислава, моя жена — тогда еще, в начале 90‑х, будущая, разумеется, — была студенткой театрального вуза. Представьте себе: я, морской офицер, подводник, уставший от дисциплины, устава и глубины (в прямом и переносном смысле), и она — вся такая свободная, творческая, с платком на плечах, как у Ахматовой, и с глазами, полными идей, которые я раньше считал «революционными». Что удивительно, именно ее, казалось бы, простые и открытые суждения помогли мне, военному, выпускнику академии, в прошлом — отчаянному члену КПСС, вдруг остановиться, осмотреться и понять, что мир‑то уже другой.
Что честность, порядочность, ответственность — все то, с чем нас в советское время учили «идти в разведку» (хотя, признаюсь, это выражение меня всегда слегка раздражало — я ведь, черт побери, моряк, а не разведчик), — так вот, все эти качества куда‑то испарились. Их будто бы подменили, как тогда говорили, рыночными отношениями, ценниками, выгодой. И честным теперь можно быть только себе в убыток.
Но вернемся к Владиславе. Она жила в общежитии нашей военно-морской академии. Ее отец, настоящий полковник, летчик, был преподавателем, а мама работала в этом же здании вахтером. Причем не просто вахтером, а подлинным стражем академической морали и пожарной безопасности. Именно с ее мамой я и познакомился сначала — по долгу службы, так сказать. И только потом увидел Владиславу. Мама Владиславы — это вообще отдельная глава. Первое, что меня поразило, — это ее внешность. Но главное — ее легкость в общении. С ней можно было говорить о чем угодно.
Но самое сильное впечатление на меня произвел ее голос. Когда Виктория Викторовна пела — все вокруг замирало. Вот возьмем, например, «Погоду в доме». Лариса Долина, конечно, профессионал — мощь, техника, нота в ноту. Но когда Виктория Викторовна исполняла эту песню, в ней звучало не только музыкальное мастерство, а еще и жизнь. Личная, прожитая, иногда со сквозняками и общежитием, иногда — с солнцем, морем и весной.
Но вернемся к Владиславе. Она появилась как‑то днем — в джинсах-клеш и в кожаной куртке, которую у нее потом украли, с растрепанной копной прекрасных волос ниже пояса и томиком Чехова под мышкой. С тех пор многое изменилось, но по сей день удивляюсь, как именно эта тонкая, упрямая девушка с театральной мечтой помогла мне выйти из идеологической глубины на поверхность и, как говорят коллеги, «осмотреться в отсеках».
Владислава и сейчас неотразимая женщина, но в 19 лет… красота плюс молодость и, как говорят французы, либерте мыслей. Когда она выходила из общежития, возле подъезда всегда стояли двое-трое ухажеров, с видом, будто они участвовали в каком‑то соревновании за ее внимание. И, честно говоря, мне тяжело давалась конкуренция с этими юношами, у которых словно на лбу был написан лозунг «Молодость и бесшабашность».
И вот среди этой романтической вахты — я, в свои 29 лет, серьезный, с портфелем, но, в отличие от ее ухажеров, на иномарке. Чувствовал себя примерно как директор завода на утреннике детского сада. И я уже, честно говоря, почти отчаялся удостоиться ее внимания. Но стал рассуждать трезво. Ну что может победить молодость и красоту — только жизненный опыт, так? И в голове созрела мысль: я вспомнил, что у меня есть радиомикрофон, купленный на рынке «Юнона» на юге города, работающий на частоте автомобильного приемника. Ничего примечательного, но в нужный момент он может стать… ну, скажем, вспомогательным инструментом для важных жизненных наблюдений. Я «случайно» забыл его в прихожей ее квартиры вместе с сумкой, и вот так, подслушивая разговор любимой с мамой, понял главное: я Владе небезразличен, а в ее мечтах — творчество. Ну а для меня это стало знаком свыше. Так вот, откинув всякие сомнения, я сразу придумал хитроумный план.
Ведь если она мечтает о карьере в искусстве, что может быть лучше, чем предложение устроить фотосессию и отправить снимки на киностудию «Ленфильм»? Конечно же, это была моя блестящая идея, и вот я, как настоящий стратег, с гордостью предложил этот план. Взял фотоаппарат и снял ее прямо в коридоре общежития. Ну и, как вы понимаете, все сработало идеально. Мечты начали сбываться, а я по праву стал тем самым героем ее жизни, который оказался на шаг впереди всех этих мальчишек.
Потому что через какое‑то время ей действительно позвонили и пригласили на кастинг.
Владислава, полная наивного восторга и предвкушения звездной карьеры, пришла по адресу. Я тоже пошел — ну, а как иначе: поддержать будущую звезду (посмотреть, а вдруг и мне предложат сыграть ее кавалера в массовке). За дверью, как в каком‑то анекдоте, — сам Георгий Данелия. Да-да, не двойник, не голограмма, а тот самый: «Афоня», «Мимино», «Осенний марафон» — все его рук дело.
Он мило побеседовал с Владиславой минут тридцать. Его немного обескуражили ее длинные волосы, и он аккуратно спросил, сможет ли она с ними расстаться ради кино, а получив положительный ответ, сказал загадочную фразу в стиле: «Ждите, мы вам перезвоним». Владислава, как приличная студентка начала 90‑х, оставила номер не свой (откуда у нее был бы телефон? ), а знакомых — откуда телефон в общежитии при военно-морской академии. Мобильников, напомню, тогда не было вообще, разве что где‑то в далеких фантазиях или в американских фильмах.
Прошло время. Тишина. Как водится, мечты об актерской славе потихоньку растворились в подготовке к сессии. «Ну, не судьба», — подумала она. Кто мы такие, чтобы конкурировать с профессиональными актрисами, да еще у самого Данелии?