Олег Глущенко – Морские рассказы (страница 2)

Честно говоря, в свои десять лет я не питал особой страсти к алкоголю; но разве можно подвести товарищей!

Кладбище в тот день было, как проходной двор: бабушки в платочках, дедушки с авоськами, цветы, куличи… и, конечно, ритуальные сто грамм. Правда, ни один взрослый в здравом уме не стал бы наливать водку малолетним хулиганам.

Но Мишка, наш гений импровизации, быстро нашел «бесхозную» могилу — родственники уже ушли, оставив на памятнике полбутылки «беленькой», печенье «Юбилейное» и несколько барбарисок.

— Вот и мы сейчас разговеемся! — торжествующе прошептал Мишка, загребая «трофеи».

Первый глоток водки стал для нас шоком. Горько, противно, а главное — совсем не похоже на лимонад.

Но Мишка, как истинный лидер, не сдавался:

— Ничего, сейчас найдем кого‑нибудь, кто нам даст тару, а в рюмке это будет напиток что надо. Главное — выпить на выдохе! — сказал он, как настоящий профессионал.

И вот мы уже крадемся между могил, пока не замечаем двух женщин, склонившихся над одним из памятников со звездочкой вверху.

Они стоят спиной, тихо беседуют… И тут Мишка (видимо, двух глотков из горлышка ему хватило, и он стал смелее), недолго думая, выдает:

— Эй! Бабульки, не дадите стаканчик нам? А то мы тут… в общем, похмелиться надо.

Женщины обернулись — и тут мое сердце упало в драные кеды.

Одна из «бабулек» оказалась… учительницей из параллельного класса.

Дальше — как в тумане: визг, вопли, погоня, коленки, содранные об кладбищенские кусты.

Мы рванули с кладбища, как ошпаренные, даже бутылка полетела в крапиву.

Наутро, когда вся школа строилась на торжественную линейку, нас величественно выдернули из строя и объявили, что в пионеры мы не годимся; слава богу, что родителей в школу не вызвали.

Мечта о красном галстуке рухнула.

Но я не сдался! Через пару месяцев мы с родителями переехали, и в новой школе я героически притворился пионером, надев галстук на 1 сентября.

Никто не проверил. А «ксиву», как говорил герой фильма Гайдая, по этому случаю не выдавали.

Вот такой у меня был пионерский ритуал.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ (14 ЛЕТ)

Видимо, это случилось где‑то между третьим просмотром индийского шедевра «Зита и Гита» и очередным

черно-белым советским фильмом про важность трудового подвига шахтеров-стахановцев с песней «Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был», которую я много раз перефразировал потом: «Что ты знаешь о суше, если в море ты не был».

В общем, видимо, под действием прогрессивного индийского кинематографа, с его вечными танцами под дождем и глазами, полными трагедии, у меня вдруг… случилась первая любовь.

Речь идет о тех дивных временах, когда в моде были у мальчиков туфли на каблуке и водолазки, в портфелях — тетради с Лениным, а в голове — смесь романтизма, советской этики и гормонального шторма. Я только что окончил седьмой класс, было лето, пионерские лагеря пролетели мимо — наверное, родителям показалось, что ребенок, как домашняя герань, вполне способен выжить без смены обстановки.

Мы, местные мальчишки, придумали гениальную версию для объяснения ночевок под открытым небом: дескать, у нас дома спать жарко (про кондиционеры мы даже не слышали), и мы, значит, практикуем терапевтический сон на свежем воздухе. По этой причине в саду была установлена старая железная кровать с пружинами, которые скрипели, как потертое седло д’Артаньяна, — обтянутая старым тюлем от комаров.

И вот, когда родители погружались в сон, а в эфире шла «Кинопанорама» в повторе, мы сбегали через дырку в заборе на соседнюю улицу. Там, между сиренью и облупленными скамейками, уже ждали девчонки — такие же беглянки из соседних дворов. Мы болтали, хохотали, обсуждали наших учителей, играли в какие‑то примитивные игры вроде «бутылочки» и, разумеется, формировали первые пары — по законам симпатии, не подкрепленной еще ни разумом, ни логикой.

Среди этих ребят была и девочка, в которую я действительно влюбился, — она тоже жила здесь. И хотя тоже сидела на наших лавочках, но как‑то ее не касались светлячки и наш комариный романтизм. Мы учились в одной школе, но не в одном классе. Она была… как будто из другого фильма.

Звали ее то ли Лариса, то ли Светлана — не помню, я всегда путал женские имена. Причем полюбил я ее не за глаза, не за смех, не за походку — нет. Причина куда более пикантная. И я почти уверен: вы ее не угадаете. Особенно молодежь, у которой сегодня «любовь» измеряется числом лайков и реакций в мессенджере.

Дело в том, что Светлана собирала и разбирала автомат Калашникова… за 27 секунд.

Да-да. Это был школьный рекорд, абсолютный, почти мифический. Даже старшеклассники — бугры с голосом, как у Левитана, — не могли ее догнать. А Светлана сражалась с АКМ так, словно родилась в семье, где папа был комсоставом в бронетанковой дивизии. Я смотрел на нее и понимал: вот она, любовь. Хрупкая, с косичкой — и смертоносная.

Сейчас бы ее, наверное, сравнили с Умой Турман из «Убить Билла» или Женщиной-Кошкой. Но тогда для меня она была просто Светка. Первая любовь и эталон военной грации.

Но вернемся в наш сад. Там тоже кипели страсти — пусть не Болливуд, но драма была что надо. Я в нашей уличной компании считался чем‑то вроде лидера. То ли из‑за роста, то ли потому, что умел рисовать Ленина, как на значке октябрят. И по этой негласной иерархии мне досталась та самая Светлана, покорительница АКМ.

Однако был и конкурент — мой одноклассник, Николай. Неглупый малый, но резковат. Видимо, в его голове тоже крутились сценарии индийских фильмов, потому что однажды он подошел ко мне, вздохнул с надрывом и заявил:

— Знаешь, мне она нравится. Так что ты давай уступай. Ну, по‑дружески, а то, если что, могу и в лоб дать.

Я был потрясен, как будто он предложил мне отдать свой хлебный паек времен войны.

Естественно, в тот миг я растерялся — сказал что‑то невнятное про «родители зовут» и ретировался домой, поджав хвост, как разведчик, не завершивший операцию в тылу врага.

Ночь я провел в раздумьях. Утром вышел во всеоружии. Подхожу к Коле, беру за локоть, говорю:

— Ну‑ка, отойдем.

(Так в те годы начинались поединки. Не по Уголовному кодексу, но по понятиям.)

— Значит, так, — объясняю. — Ты что мне вчера сказал? Хочешь драться? Пойдем. Без свидетелей. Победитель получает все, проигравший остается там, где и был. По-честному.

Николай заметно побледнел. Видимо, в его сценарии я должен был заплакать и отдать все добровольно. Он заерзал, начал мяться и, наконец, выдал:

— Да ты что… Я пошутил. Конечно, она твоя. Я не собирался драться.

Вот так и закончилась эта маленькая драма. Без крови, без слез, но с важным жизненным уроком. Эту историю я рассказываю для своих юных читателей. Иногда, чтобы выиграть, нужно просто сделать шаг назад, взять паузу — не сдаваясь, а чтобы вернуться более уверенным. В тот день я понял: пауза — не слабость. Это стратегия.

И, возможно, будь я чаще таким мудрым в жизни, как тогда, в седьмом классе, — избежал бы многих неудач.

Но, впрочем, кто из нас в 13‑14 лет знал, что делает? Главное — мы верили в любовь, дружбу и честную дуэль за сердце девчонки. А еще верили, что сборка автомата — достойное основание для романтической привязанности.

И знаете… до сих пор в этом не сомневаюсь.

Немного позже мой рассказ стал почти не слышен — в соседнем купе компания весельчаков включила музыку на телефоне и громко смеялась. Она с досадой прикрыла глаза.

— Вот так и до утра, — пробормотала Анна (так звали мою попутчицу).

— Хотите, попробуем их уговорить? — предложил я.

— А вы думаете, получится?

Мы пошли вдвоем. Я заглянул и спокойно сказал:

— Друзья, если вы будете шуметь всю ночь, я не смогу представить свою книгу. А эта дама — выспаться. Может, пойдем на компромисс?

Компания засмеялась, но звук убавила. Вернувшись, она впервые улыбнулась.

— Ну надо же. Обычно такие только громче начинают.

— Секрет подводника, — ответил я. — Там всегда нужно договариваться, а не кричать. Под водой все равны.

МЕМУАРЫ

Я вот как‑то задумался над одной интересной вещью.

Многие известные люди, когда доживают до почтенного возраста, вдруг начинают писать мемуары. И вроде бы все логично — человек пожил, многое повидал, есть что рассказать. Но вот беда: в девяти случаях из десяти эти воспоминания оказываются ужасно скучными. Сухими, как флотский сухой паек. Хотя человек — не последний в истории: политик, ученый, артист, герой своего времени! Ну как же так?

Я долго думал, в чем дело. И понял: проблема, во‑первых, в том, что они все это пишут в те годы, когда события стерлись в памяти, как старые чернила. Мемуаристы уже не вспоминают, а скорее констатируют факты. Мол, в таком‑то году я поехал туда‑то, делал то‑то, вернулся тогда‑то. И все. Без запахов, без голосов, без красок, без того самого духа жизни. Как говорят художники, нет воздуха в картине.

Вот, допустим, я пишу: «В 1980 году я был в стройотряде, мы строили животноводческий комплекс (в простонародье — свинарник). Нас разместили в палатке, жили вшестером. Питание было скромным, но сытным. Работа начиналась в семь утра. Было тяжело, но мы справились. Победа социализма!» Ну да, факт есть, но читать это — все равно что инструкцию по эксплуатации к бритве.

А теперь представим другую картину. Я, к примеру, вспоминаю, как ехал на эту стройку в поезде, где попутчиком оказался чекист, который, выпив три рюмки самогона, всю дорогу рассказывал, как лично в Ялте в ресторане ловил шпиков. И как я просил его замолчать, боясь, что утром, когда он протрезвеет, — вспомнит и на допрос вызовет. Или как по вечерам, уставший после смены, желая насладиться вечерней прохладой на берегу водоема, я тайком подглядывал за бухгалтершей, которая с загадочной регулярностью купалась в местной речушке при луне, — и так элегантно, что хотелось продавать билеты на это представление. Потому что делала она это с чувством собственного достоинства и ни разу не подала вида, что замечает меня, хотя это было неизбежно. Или как бригадир, натуральный тиран, заставлял нас сортировать гравий по цвету, якобы «для эстетики», — а потом выяснилось, что он дальтоник и не может отличить траву от асфальта.