Олег Фонкац – Зимняя сказка (страница 4)

– И тем не менее он написал: “Этот человек в кресле – моя самая удачная выдумка”. Если бы ты знала, как я на него разгневался. Вальтер был изгнан из моих сновидений незамедлительно. С тех пор я его больше не встречал. И я, было, совсем успокоился. Но однажды, раскрыв свой черновик, обнаружил несколько листов текста, не принадлежавшего мне, написанного тесным, убористым, готическим почерком и удивлению моему не было предела.

– Сомневаюсь, что тебя ещё можно чем-то удивить.

– Хорошо! Тогда садись в кресло напротив, я налью тебе бокал прекрасного кьянти, которое ты мне подарила к наступающему Рождеству.

– Ты что-то путаешь. Я тебе подарила бургундское.

– Тогда откуда это изысканное вино, в аутентичной пузатой бутылке? Ведь не дворецкий же его принёс? Это было бы уже слишком!

С этими словами, сочинитель налил Норе бокал вина, тонкий аромат проплыл по комнате и смешался с морозным сквозняком, струящимся из приоткрытой форточки. Именно такая смесь ответственна за неудержимую фантазию и метаморфозы, происходящие с людьми, когда они сидят, укрывшись пледом и зачарованно смотрят на огонь.

– Итак, давай посмотрим, любовь моя, на что способен простой, казалось бы, дворецкий. И что он там понаписал про себя, в моём черновике!

“Королевский повар превзошёл самого себя! И несмотря на то, что я ему, мягко говоря, не симпатизирую, пришлось всё же похвалить изобретательного кухмистера, в присутствии Его Величества короля Людвига. Ещё бы, когда прибыл долгожданный и дорогой гость, в последствии обладатель титула “законодатель неба”, изложивший основы небесной механики, автор астрономических таблиц, которые в честь императора были названы “Рудольфианскими”, создатель трёхтомного труда по коперниканской астрономии, и приемник самого Тихо Браге. Стоп, давайте выдохнем, потому как список его деяний обширный и значительный, а прибыл сей учёный муж из Праги, преодолевая пургу и плохие дороги, и, трудно было понять, что связывает этих двух, на первый взгляд, совершенно разных людей. Я могу, конечно, предположить, что господин Кеплер, в очередной раз, испытывает финансовые затруднения, ведь не по велению же сердца, он подрабатывает составлением гороскопов. Наш щедрый король души в нём не чает, предлагает место придворного математика и астронома, и что не мало важно, хорошее жалование. Насколько хорошее, можно было понять, когда задумчивый звездочёт поднёс ко рту серебряную ложку, с изумительно вкусным грибным супом и уже готов был проглотить это божественное варево, с мелко порезанным луком-пореем, смесью перца, гвоздики, имбиря и корицы, вдруг поперхнулся и стыдливо прикрыл салфеткой блестящие жиром губы. Королевский гастроном, который в это время, склонившись перед монархом, уже собирался объявить следующее блюдо и сделать краткий экскурс в ингредиенты изысканного мёрселькюхена с яйцом, мускатным орехом и цыплёнком, испугался до смерти, лихорадочно соображая, уж не перестарались ли там на кухне со специями.

– Сколько? – переспросил знаток небесных сфер. Король, улыбаясь, повторил заманчивую цифру, то ли играя с учёным мужем, то ли поддразнивая его. Было совершенно очевидно, что в силу своей преданности великому Тихо Браге, математик не может принять столь заманчивое предложение, хотя очень нуждается в деньгах.

– Вы слишком добры ко мне, Ваше Величество, – только и смог вымолвить учёный муж, – и уставился на огромное панорамное окно королевского обеденного зала, за которым падали шестиугольные снежинки. В это время, почувствовав облегчение, искусный повар рассказывал о кокентрисе, это своего рода кулинарное извращение, на мой взгляд, сшитое из верхней части молочного поросёнка и нижней половины каплуна.

– Это блюдо приписывают династии Тюдоров из Английского королевства, – тараторил повар, словно вызубрил наизусть “Кёнигсбергский поваренный манускрипт”, и готов был процитировать нам от корки до корки, захлёбываясь от восторга, сей сборник популярных в нынешнее время рецептов. Мне было забавно наблюдать за нашим гостем, в белоснежном, накрахмаленном, плоёном воротнике-раф, с аккуратными восьмёрками по всей длине его окружности. Этот аксессуар был настолько модным, что имел множество названий: фреза, горгера, брызжевый, мельничный жёрнов и в любом случае заставлял своего владельца держать голову горделиво приподнятой. Господин Кеплер будто впал в некое оцепенение, рука его уже давно отложила в сторону серебряную ложку, тут же унесённую предупредительным слугой, но и вилка (кстати изобретённая благодаря этому напыщенному воротнику, чтобы уберечь кружевную ткань от пятен всевозможных соусов, паштета и жира), ну так вот, и эта, так называемая вилка, в цепких пальцах учёного застыла, словно он уже позировал, тому самому неизвестному итальянскому художнику, благодаря которому весь мир будет думать, что знает, как выглядел наш учёный муж. Чувствуете нотку сомнения, от которой я не могу избавиться? А всё потому, что злые языки утверждают, что это вовсе не наш герой, а его наставник, Михаэль Мёстлин, но тоже довольно незаурядная личность, между прочим, автор первого расчёта золотого сечения. И вообще, должен вам сказать, может быть, там изображён кто-то третий, поэтому и циркуль в его руке, на портрете, больше похож на бамбуковые палочки для риса.

– Ваше величество, – начал было господин Кеплер, но, тут же, был прерван резким жестом короля, который выскочил из-за стола, вытирая нетерпеливо белоснежной салфеткой, испачканные жиром руки, и, обогнув огромный обеденный стол, за которым, некогда, сиживало дюжины две преданных нашему монарху рыцарей, приблизился к скромному учёному.

– Иоганн, позволь мне тебя так называть, и чтобы отбросить все условности, давай выпьем на брудершафт! Вальтер, принеси-ка одну из вчерашних пузатых бутылок кьянти, подарок, между прочим, самого Галилео, с которым мы давно уже на “ты”. Я тебя с ним обязательно познакомлю.

– С синьором Галилеем я давно уже состою в переписке. Что касается отношения к труду великого Коперника, я имею ввиду трактат “О вращении небесных сфер”, наши взгляды не во всём совпадают, но профессор был так любезен, что прислал мне в подарок один из своих телескопов, дабы я убедился, что у Юпитера действительно имеются спутники. Также, этот удивительный прибор и многолетние наблюдения моего друга и учителя господина Браге, оказались очень полезны в моей работе над трактатом “Гармония мира”.

– Да, мой дорогой Иоганн! Этот шедевр, на мой взгляд – величайшая картина мироздания, сотканная из науки, поэзии, музыки, богословия и мистицизма. Но, где же обещанное кьянти? – воскликнул разгорячённый король, в то время, пока я ломал голову, каким образом оставить последнее фиаско нетронутым.

– Ваше величество, – произнёс я ледяным тоном, понимая, что в случае неудачи, в моей отчаянной попытке водить Его Величество за нос, в присутствии столь знаменитой особы, головы мне не сносить. Даже повар, который платил мне взаимностью, то бишь ненавистью, до такой степени нескрываемой, что иногда мне было боязно принимать пищу из его рук, даже этот зарвавшийся кулинар, прищурил в предвкушении моего провала свои, и без того, заплывшие глазки.

– Ну, что опять, Вальтер! Подать сюда галилеево кьянти.

– Дело в том, что, насколько мне известно, брудершафт – обычай людей военных и предполагает строгое соблюдение всех правил сего славного обряда.

– Ну так давай же их соблюдать, незамедлительно!

– Я уже приказал доставить из винного погреба бутылку старого, доброго, тирольского шнапса, настоянного на можжевельнике.

– Ну у кого ещё есть такой дворецкий, который способен в одно мгновение испортить очарование зимнего вечера. Рождество на носу, а ты подсовываешь нам вместо ароматного вина, это лекарственное пойло.

– Ваше Величество, по правилам, братание должно свершаться при помощи крепких напитков, каковым и является шнапс. Могу предложить алкоголь с добавлением мяты, кориандра, розового масла, а также, только для вас и вашего гостя, добавить, пока ещё малоизвестный в Европе продукт, называемый “сахар”.

– Надеюсь, это не яд?

– Что вы, Ваше Величество, сущее лакомство!

– Странное слово.

– Это что-то на санскрите.

– А что есть такой язык, – удивился король.

– О, мой повелитель! – воскликнул я подобострастно. – Древнеиндийский эпос “Рамаяна” написан на этом языке.

– И что же, ты читал его в оригинале?

Мне уже трудно было остановиться, и я готов был пересказать содержание, никогда нечитанной мной книги, чтобы и дальше заморочить царственную голову моему монарху, но здесь, господин Кеплер изучающим взглядом посмотрел на меня, и это был явный знак, что пора бы остановиться. Не исключено, что гениальный учёный знаком и с этим трудом, и тогда, за мою голову никто не дал бы и пол пфеннига, и мне не стать ни канцлером, ни даже королевским советником.

– Ваше величество! – воскликнул я, принимая бутыль из рук слуги, вернувшегося из винного погреба. – Шнапс, по рецептуре, которую вряд ли можно найти, даже Кёнигсбергском поваренном манускрипте.

Произнёс я это, чётко выговаривая каждый слог, чтобы нашему самонадеянному повару было хорошо слышно. Этому выскочке, которому сочинитель даже не удосужился присвоить, хоть какое-нибудь незначительное имя. Вернее, в первых вариантах повествования он написал однажды фразу: “На королевской кухне появился новый повар по имени Франц”. Но после первой же стычки с наглым кухмистером, я пробрался в кабинет к сочинителю, вырвал ненавистную мне страницу и сжёг её в камине. Благо сказочник задремал в своём кресле или делал вид, что дремлет, а Нора ещё не вернулась из модной лавки, где она всё время пытается найти такие предметы туалета, чтобы сочинитель наконец-то забыл навсегда свой литературный дар и обращал внимание только на неё, и тогда нам всем конец. Хотя как знать, может совсем наоборот, появится возможность взять дело в свои руки. Над этим стоит хорошенько подумать.