Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 57)

Лодку нашли, а отца с матерью – нет.

Миша очнулся. Стрекот вертолета. А! Значит, правильно ушел с берега. Стрекот приближался. Миша осторожно выглядывал из-за стволов. На этот раз вертолет двигался прямо над береговой полосой. Летел, а по песку и камням кралась тень.

Вертолет вроде бы завис над зимовьем… нет, дальше ушел.

Ая!

Миша встал и пошел вверх по речке, думая забраться на сопку, оглядеться. Но неожиданно за поворотом в тени скалы увидел ледяной мост через речку. Еще не растаял. Вот если он пройдет, значит, действительно кто-то смотрит на него и посылает… мусун, ага, удачу. Миша выломал посох, ткнул в лед, ноздреватый, белый, он был крепок. А в двух метрах клокотала вода. Миша ударил. Лед выдержал. И он ступил на этот мост. Шел, упирая палку в дно, посильнее наваливаясь, чтобы перенести на нее тяжесть. Одё.

Последний сделал шаг и прыгнул на землю, а лед за ним обвалился с тяжким вздохом, как будто трудно было Мишу держать. Миша засмеялся. Ая! Кэне-ми…

Внизу на береговой террасе как ни в чем не бывало стоял поселок. Те же домики, одни старые и черные, другие светлые, новые. Цистерны склада горюче-смазочных материалов. Взлетная полоса с полосатыми «сачками» и флажками. Контора с антенной. Лодки на берегу. Пирс. На тропинках иногда появлялись люди. В вольерах вдруг принимались брехать лайки – и умолкали. Тот же вроде поселок, ставший за многие годы родным, но – и другой, чужой и враждебный. Просто так не войдешь, не покуришь с прохожим, болтая о рыбе, погоде, начальстве.

Миша лежал на скалах, перьями торчавших у Моря. Здесь любили отстаиваться кабарожки, безопасное место, ни медведь, ни росомаха не подберется. И ветер с Моря сносит гнус, комарье. Правда, кровососы еще не появились.

На голове Миши была берестяная шапка, зачерненная углем. Левая рука замотана тряпкой. Тащил бревно из расщелины для переправы, оно вдруг сорвалось, сдуру подставил локоть, пытаясь остановить, и суком ему разворотило руку от кисти до локтя. Змеистая борозда загноилась. Лицо Миши исхудало, стало совсем темным. Куртка висела клочьями. Ботинки были сбиты, в трещинах.

Но он дошел. Это была самая трудная тропа в его жизни. Вот бабка рассказывала о какой-то железой тропинке былых времен – ему пройденный путь такой тропинкой и представлялся. Совсем отощал, одежда болталась. Зато теперь он знает этот берег как собственный двор.

Хотя у него и нет никакого двора. И не было. И не надо. Житье за Морем на острове он помнит с трудом. Там дул вечный ветер, пахло с завода рыбой. Орали чайки. А вот игрушки иногда во сне видит: лось из деревяшки, птица из глины, змея из корня, лодка из сосновой коры.

Была еще фигурка из лабаза. Да Круглов на обыске отнял. И тогда Миша понял, что все это не шутки про пожар и ключ, что он и вправду угодит за колючку, а там и пропадет без сэвэна. Это он, как говорится, давно уже вкрутил себе в уши, вбил в мозг и учуял нутром. Сэвэн в армии его берег, помогал всюду.

Миша ждал наступления ночи. Он собирался пойти к тетке Светайле. Она вернее, чем родные дядька с теткой Зойкой, его укроет. Да у нее никто и не подумает искать. Но главное, она против всех здесь. И его любит. Отлежаться в бане, полечить руку, а потом можно и к дядьке заявиться на полчаса, забрать ружье, патроны, одеться, нагрузить понягу и уйти уже навсегда. «Тайга большая. Иди на восток, до Океана. Где-нибудь приткнешься».

«Врешь, Круглов, хватит, пожил в казарме. Зачем напраслину возводить? Отчитаться перед своим хозяином хочешь? Так это видимость одна, неправда».

Тот щерил зубы. «Хых! Темный ты человек, я вижу, Мальчакитов. Идолопоклонник, я смотрю. Дэнг, дэнг, дэлэ!» «А у тебя, – отвечал ему Миша, – кружась по кабинету, доке, доке, доонин!» И указывал на портрет в раме. «Это факт истории, – говорил тот. – Дэнг, дэнг!» «И у меня – факт, – отвечал, приплясывая, Миша. – А мой факт сильнее, дэнг, дэнг, прихлопывал по столу ладонью Круглов, дэлэ».

Но вот и посмотрим.

Миша подумал, что перед встречей с теткой Светайлой надо свернуть к Морю, умыться.

Море туманилось. И на скалах оседала морось, на драной куртке, на мху, иглах кедра. Выскочил на камни бурундук, уставился на человека в берестяной шапке. Миша зашарил рукой вокруг в поисках камня. Бурундук как будто ждал. Миша встал на карачки и протянул ему руку. Бурундук принюхивался, быстро шевеля усами и обегая текучими черными глазками человека.

– Улкичэн[8], иди, иди…

Но зверек не шел, но и не убегал. Миша сел. Бурундук вопросительно смотрел на него.

– Правда, омолги[9], – пробормотал Миша, – зачем ты мне сейчас.

Бурундук принялся умываться передними лапками, сидя поблизости.

– Ага, – сказал Миша. – К Морю спущусь – умоюсь…

Внизу его ждала еда, там много у них всего: хлеб есть, рыба, консервы, чай, плиточный и рассыпной, сахар, подсоленное масло, мука, жир, у тетки Светайлы несутся куры, в хлеву живет поросенок.

Исхудал Миша на ягодах и случайной добыче. Но ему все-таки везло, снасть нашел и ловил рыбу; а в первом же зимовье на заповедной границе обнаружил несколько кусков копченой медвежатины. Сначала, правда, она не пошла, его рвало, но потом приладился есть маленькими кусочками, хорошенько обжаренными и заново подкопченными на пихте, она перебила запах, и ничего. Гадал, кто это оставил. Может, Герман. У него прошлым летом медведь теленка задрал, его выследили, застрелили.

Он снова прилег на корни сосны, и бурундук пробежал по боку, мягко шоркнул хвостом по щеке, не боялся, а когда снова прыгнул на плечо, Миша все-таки попытался его поймать и схватил волглый воздух. Он огляделся. Уже вечерело. Что-то вывело его из забытья. А!.. Вот опять. Он прислушивался, повернув лицо в сторону моря. Как будто где-то били в гонги. На заблудившемся катере. Да и не на одном. Какой еще катер сейчас? По морю носит льдины. Гонги приближались, звучали отчетливее. Миша привстал и увидел белеющих в сером мороке крупных отчетливых птиц.

Они шли своей лебединой тропой с юга, возвращались на озера.

Внизу из поселка на берег вышла кучка людей, размахивали руками, суетились, задирали головы. Один держал на плече здоровенную штуковину.

Кинокамера, понял Миша. Он что-то слышал про канадцев или американцев. Да и встретил их тогда на посадке.

У Миши кружилась голова.

В ушах звучали давние напевы бабки. Рассказывая свои сказки, она накидывала платок с бахромой, скрывая лицо, и говорила на разные лады, у всех героев были свои запевы, у оленя – энтэвлэнин, энтэвлэнин; у дятла – юкир-юкир юкирмой; у журавля стерха – кимэ-кимэ кимэнин; у орла – дунгир-дунгир; конь-радуга пел: гиро-гиро гироканин! Богатырь отвечал: улыр-улыр улырой! Дочь солнца: оле, доле! кимо-кимоку! Злой дух: дынгды-дынгды!

Ага, и я вернулся, думал Миша Мальчакитов, опускаясь на корни, – железной тропой.

К поселку он вышел в сумерках, обошел поселок слева, здесь была дорога на Покосы. Надо было ждать до глубокой ночи. Сел на лесину, привалился спиной к стволу. Собаки неподалеку надрывались. Чуяли. Как будто он уже не человек, а зверь.

Мише не по себе было. Доке, доке…

Он и вправду чувствовал себя наструненным, как олень, готовый в любой момент сорваться и унестись прочь.

Заглохла электростанция.

Смолкли уставшие собаки.

Тьма прочно загустела. Миша встал и направился к поселку. Но в доме Светайлы горел свет керосиновых ламп. Миша глядел из-за раздвоенной лиственницы. Собаки снова забрехали. По дому ходили люди. Миша видел их тени. Какое-то празднество? Увидеть бы тетку Светайлу. Но она не появлялась. А на крыльцо вышли и закурили какие-то мужики. Миша следил за рдеющими огоньками. Поздно, а не спят.

Он еще выждал какое-то время и решил, что лучше к Светайле не ходить. Что-то у нее не так. Пойду к своим, подумал он. Двинулся краем леса, потом, набравшись духа, совсем вышел, оставил деревья позади.

– Эй, парень, дай закурить.

Мишу этот негромкий окрик прошиб насквозь. Все в нем рванулось – прочь, к лесу. Но он оставался на месте, как припечатанный. А человек приближался. Доке, доке… И тут перед Мишей мелькнула фигурка с длинными руками, метнулась к лесу, он – за ней. Коротышка бежал, оглядываясь, Миша следом. Оставшийся позади молчал. Миша так и не понял, кто это, что за прохожий. Ворвался в сырое нутро таежное, хотел перевести дух, но побежал дальше. Позади исходили бешеным лаем собаки. Человечек с длинными руками не останавливался. И не давал остановиться Мише. Так они и бежали. Ветки хлестали по спине и плечам, лиственницы и кедры с пихтами Мишу Мальчакитова подгоняли: «Давай, давай, беги, омолги!» Миша споткнулся, упал, тут же вскочил. Услышал, как треснула располосованная куртка. Шапка из бересты сбилась набок. Одё! Кто-то дышал, бежал рядом. Посмотрел – никого. И впереди никого. И позади нет преследователей. Только уже далеко слышен собачий лай. Хорошо, что в заповеднике запрещено отпускать собак. Чтобы зверей не пугали, не гонялись.

И – вот, некоторых человеков.

Миша упал на колено, стоял так, скрючившись, дышал тяжело. Доке, доке…

Что делать? Разжигать тут костер было нельзя. А уже пошел дождь. Сгустился туман в дождь. Собачий лай был хорошим ориентиром. Миша пошел влево. Конечно, он мог уже пересечь дорогу на Покос, впопыхах и не заметил, и тогда уйдет к Сосновому хребетику. Но вскоре он вышел на дорогу и уже по ней направился прочь от поселка. Укрыться от дождя в зимовье, обсушиться. Может, там найдется и что-нибудь съестное, хоть какие крошки. Миша вдруг вспомнил, чей это был голос. Андрейченко, лесник, отец двух дочек, новый друг Кузьмича.