Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 56)

Вот и идет с животом, прилипшим к спине, слова вспоминает. Ага, мол, сытое брюхо к учению глухо.

Ученик чуть сам в брюхо к медведю не попал. Медведю чуть не испортил науку. Ну, ему-то учиться нечему, медведь и так все знает. А Миша Мальчакитов забыл.

Теперь он уже ночевал прямо на берегу, в зимовьях и рыбацких сараях. Силы берег. Переправы через речки его изнуряли. Он искал тросовую переправу или лодку, через одну речку ему так и удалось переплыть, железная лодка была на его берегу. Иногда приходилось подниматься выше по течению. Однажды рискнул выйти на лед, чтобы обойти реку. И прошел, ни разу не провалившись. Хотя лед под ним всюду дышал. Потом долго искал подход к земле. Устав, сиганул через узкую полоску воды, вымок до нитки, сразу кинулся к зимовью на косе, но дров там не оказалось, развел костер на берегу; зато в зимовье к потолку был подвешен мешок, в нем белый окаменевший батон и кусок грязного жира в бумажке. Миша вцепился в батон, чуть зубы не выкрошились. Остановился: ладно, ладно, надо сперва чая заварить. «Кэне-ми, – пробормотал, нюхая хлеб, – энекан буга»[5].

У костра высушил одежду, чай в кружке заварил, камнем разбил осторожно на столе батон, кусочки ссыпал в кипяток, отколупнул жира и чай им приправил, начал пить, обжигаясь. Вонючий чай-то получился. Но Миша не мог остановиться, глотал варево, сразу же еще кружку заварил… И опомнился, когда от батона остался небольшой осколок, а от жира – одна масленая бумажка.

В зимовье еще чем плохо спать – топляк, сучья надо ломать по размеру печки или пережигать дрова, пока помещение натопишь; костер из лесин удобнее, ровно, долго горит, спину греет.

Но вроде бы распогодилось под вечер, и он устроился на ночь у костра возле зимовья, лег на лапник возле огня; ночью открыл глаза, а в лицо ему пол-луны светит. Вспомнил про энекан буга. Она помогла, конечно, но батон-то не олень. Вот когда рябчика зашиб – это была охотничья удача. Но на всякий случай прошептал этому бледному куску с темными пятнами в небе: «Кэне-ми».

Снился ему лед, но вверху, как небо, и он видел там цепочки следов, пытался их по привычке разобрать, кто шел, куда, откуда.

Разбудил его шум вертолета; открыл глаза, слушал, вертолет над морем тянул. Выглянул из-за зимовья. Далеко сверкают лопасти. Мимо. День солнечный, синий. Есть так хочется, как будто вчера ни крошки во рту не было. Злой голод. Шатун. Не знает, куда деваться. Миша снова обследовал все зимовье. Пусто. Нары, выщербленный стол. На чердачке? Да что там будет. Но приставил лесину, взобрался, посмотрел. Пусто. Пусто! Нигде, ничего. Да и в заповедных зимовьях редко что бывает. Хорошо, хоть спичками и солью удалось разжиться. Но… соль одну не будешь жрать? Миша стоял у окошка с мутным стеклом. Ему чудился запах рыбы. Потянул воздух сильнее. Э, да что за напасть!

Вышел. Ладно, пустого чая набузиться. И дальше. Снова посмотрел в сторону моря. Подумал: может, следователь Круглов рыщет.

Наломал веток, подбросил к тлеющим лесинам, нагнулся, начал огонь раздувать. Давай, давай, энэкэ, чай надо варить. И вдруг встал с четверенек, вернулся в зимовье, сунул руку за наличник, пошарил, нащупал картонку, вынул. На картонку от папиросной пачки была намотана желтая старая леска, ржавый крючок жалом уходил в картонку, слегка расслоившуюся в этом месте. Миша внимательно разглядывал простую снасть, держа ее бережно, словно обретенную драгоценность. Кажется, даже позабыл, для чего она.

Наспех выпил кружку чая с корнем шиповника и разводами вчерашнего жира, доел хлебный осколок, размочив его. В небольшой полотняный мешочек положил закопченную кружку; сначала пробовал надеть мешок на голову вместо шапки – не налез, маловат оказался. И зашагал дальше. Если раньше он как будто отодвигал подальше очередную речку, то теперь, наоборот, мысленно тянул берег на себя, словно одеяло или какую-то шкуру. Ему нужна была речка.

Так вот к чему ему чудился запах рыбы. Догадка ею пахла, а он понять не мог.

О, энекан буга, подательница батонов и рыболовных снастей, а не только охотничьей удачи. Миша быстро шагал, перелезал через стволы, но вдоль берега шла неплохая тропа, редко когда ее перегораживало рухнувшее дерево.

Шум речки он услышал загодя, прибавил шагу. Это была узкая, но довольно быстрая речка. Миша сразу поежился. Ведь через нее предстояла переправа, а это значит, что он снова весь вымокнет. Зимние ботинки так до конца и не просыхали. На голову надо бы шапку. Сшить из бересты. Отыскать черемуху, вырыть корни – он видел, как бабка Катэ шила ею берестяные короба, не признавая никаких ниток. Гвоздем он уже запасся. Но сейчас – рыба.

Миша повернул к морю вместе с плещущей холодной водой, вышел на курумкан – каменистое место, полез под камень, наловил ручейников, насадил на крючок, сняв с него ржавчину консервной крышкой; выкинул вперед удилище, ручейник поплыл по воде, колышущейся, темной, скрылся. Миша подсек на всякий случай – и сразу почувствовал упругость удилища, в следующий миг над водой сверкнула олло – рыба! Уже над землей она сорвалась, Миша метнулся, упал на нее, прижимая грудью и руками к камням. Запустил пальцы под жабры, посмотрел. Хариус менял окраску, из перламутрово-синевато-зеленого становился серым, дымчатым. Миша едва удержался, чтобы не съесть его сырым. Оглушив хариуса, насадил другого липочана, забросил в воду. Главное, чтобы не клюнула слишком крупная олло и не оборвала крючок. Нет, ему нужна небольшая олло. Вторая взяла так же. «Мне надо пять, десять олло», – думал Миша, насаживая трясущимися руками липочана. Неподалеку в море вдруг вынырнула гладкая голова с выпуклыми черными глазами. «Рыбья душа приплыла», – думал о нерпе. У него снова клюнуло, и рыба не сорвалась. У Миши голова кружилась. Нерпа скрылась. «Ая, ая»[6], – шептал он. Среди камней уже лежали семь хариусов. И вдруг что-то грохнуло в море, может, льдины обрушились, наперев друг на друга, и хариус прекратил брать. Сколько Миша ни закидывал наживку, все было бесполезно. И остановиться не мог. А шатун-живот урчал, рыкал на олло. Миша снова и снова наживлял липочана, взмахивал удилищем из ивы как заведенный. Не могли рыбы испугаться каких-то льдин. Зимой какие канонады бывают, когда лед разрывают трещины по десять километров длиной. Привыкли. В себя Миша пришел, только когда шепнул ему кто-то на ухо: «Тэму». Знакомое слово. Он оглянулся на своих рыб. Ладно, хватит. Кэне-ми. Он собрал рыб, прекрасно-тугих, пахучих, тяжеленьких, и отошел за деревья, там костер разжег, все-таки вертолет его беспокоил. Круглову он не хотел даться в лапы. Нет, хватит, пожил в казарме с разными людьми, больше не будет. Теперь у него только в тайге дом. Достал консервную крышку и ловко почистил рыб, распорол белые брюшки, хотел потроха в воду кинуть, но передумал. Вспомнил, что и в воде, говорила бабка Катэ, кто-то есть.

Ну, кто, нерпа, рыба.

Э, нет. Тэму – старик со старухой, вот что. У них дом-озеро в море, и рыбу то впускают, то выпускают.

Улэк![7] Да кто спорит.

Но потроха лучше закопать. Или птицам оставить.

Рыбины румянились на рожне. Миша пускал слюнки. Заставлял себя выжидать. Но тревожно было, вдруг явится кто. Ну, не отберет, а просто – прогонит. Вертолет полетит. Эх!.. И Миша схватил первую рыбину, горячую, душистую, посыпал ее немного солью – и начал есть, дуя на пальцы, на золотистые рыбьи бока. Олло, олло. Солнца глаз пламенел в густом чистом небе. Говорят, это тайга небесной земли, где пасутся небесные олени. Там раздолье для охотников.

Семь рыбок исчезли моментально. Миша печально нюхал пальцы, оглядывал рогульки с приставшими чешуйками, одну рогульку взял и пососал. Ему надо было съесть семьдесят семь рыбин, чтобы почувствовать сытость.

Но и съеденное, а еще жар костра, солнце разморили его, Миша прикорнул на выбеленных стволах плавника. Надо было, конечно, переправляться, пока солнце светит и ветра нет. Но лезть в ледяную воду не хотелось. Да и вряд ли вброд перейдешь. Значит, надо искать стволы сухие, пережигать их, вырывать корни черемухи, вязать плотик. Или еще попытать удачу с удочкой – вдруг старики открыли ворота. Миша глубоко вздохнул. Шевелиться было лень. И впереди ведь не одна еще речка. Он задремывал. Нет, лучше подняться на гору и оглядеться хорошенько. Идти по льду хоть и опаснее, но легче. Главное, чтобы впереди, у берегов, не было больших промоин. А то не переберешься. Так и останешься на льду.

Но теперь у него всегда будет рыба, олло.

Если старики не рассердятся, тут же поправился он.

Нет, конечно, в Море еще одного озерного дома, весь Байкал – Ламу – на виду, летом глубоко видно. И в батискафе на дно опускались. Но… старики назойливо лезли, заглядывали, как с краю льдины, в полынью, он видел их лица, над ними синело небо. Миша вздрогнул, очнулся. Сразу вспомнил лица – в платке с бахромой была Катэ, а второй – неизвестно кто, с седой бороденкой, пегим чубом.

Тут же он подумал о родителях, нахмурился.

Бабка говорила, они ушли, уплыли по реке. Как по реке, если потонули на Море в шторм? Поплыли в Усть-Баргузин на лодке праздновать свадьбу Иннокентия с Зоей, парохода не стали дожидаться, он пришел бы через три дня, и к свадьбе они не поспели бы, не совпадало расписание «Комсомольца». А загодя председатель их не отпустил. Нарядились и поплыли, подарки в сумках взяли. Мишу обманули, обещали взять, но рано утром ушли, он еще спал. Проснулся, забегал по дому. Тут тетка соседка пришла и сказала, что будет его стеречь. Он к окну бросился, смотрит на Море и плачет. А оно уже было серое, нехорошее. Миша навсегда это окно и Море запомнил.