Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 58)
Его шатало, в глазах сине вспыхивало. А может, это были всполохи далеких молний. Дождь звучно стучал по бересте. Как будто бил кто-то сильными пальцами. И Мише уже представлялось, что голова его – бубен. «Это хорошо, что дождь! Ая!» – «Почему?» – спросил Миша. «Ая! Только тебе еще надо сменить имя». – «Зачем?» – «Надо, омолги. Одё! Возьми имя, сбей след».
Перед самым зимовьем густо нанесло зверем. Миша остановился. Зверь тоже. «Это хорошо, что дождь». У Миши не было уже сил стоять. Он вымок, с него стекала вода, падала грязь.
– Пусти меня дальше, – сказал он.
«Лурил, лурил, орель-да, орель-да».
– Дай пройти…
«Лурил, лурил, орель-да, орель-да».
Зверь еще помедлил и отошел. Это была самка, Миша понял.
Еле передвигая ноги, он добрел до зимовья и сразу почуял жилой запах. Но уже ничего не могло остановить его, и он толкнул дверь.
В зимовье было натоплено, пахло портянками, сухарями, табаком. Миша прикрыл дверь. В темноте на нарах кто-то завозился, чихнул.
– Кто здесь?
– Я, – сказал Мальчакитов. – Олег.
Ему на ум пришло это имя. Так звали того парня лесника откуда-то с запада, у которого он прятался от преследователей во главе со Славниковой.
– К-какой Олег?
Мужик чиркнул спичкой, глянул на вошедшего, потом поднес огонек к лампе, рычажком приподнял стекло, загорелся язычок.
– Фу, черт, – сказал он, отирая длинное лошадиное лицо ладонью. – Я уж струхнул… думаю… И крюк забыл накинуть. А ты… Чё-о, отсрочку дали?
– Ага.
– Ну, дела… Ты как цуцик мокрый. Сейчас печку… А я навожу здесь марафет, канадцы завтра придут, кино делать, всюду лезут… проныры. У Светайлы зять помер – провалился; все по льду прошли через речку, а он четвертый, последний, ухнул… и всё, мотор треснул, остановился. Хоть и молодой мужик и с виду вроде… Так эти киношники и к ней приперлись… Обряды им подавай… А какие, на хрен, тут обряды? Ну? Обычное дело. Полежит два дня, на третий закопают, водки выпьют. Это у тунгусов были обряды. Светайла только левой ногой тунгуска. А Мальчакитов Кешка – тот пропил всё. Мишка, его племянник, в кутузке. Вот и все обряды… Но они тут раскопали, науку подключили, приехал знаток один с красным носом и бородой, тут все организовал. Чум шаманский поставили на поляне, все оформили, тыры-пыры… Шамана пока не найдут. А так вся бутафория к спектаклю готова. Горы, лиственницы – двадцать семь штук, дорога на звезду какую-то.
– Чалбон, – вспомнил Миша.
– Ага. Птички деревянные, там утки, лебеди, орлы. Медведь. Лось. Олень. Лиственницы-то корнями вверх – к востоку от чума. А с запада – как положено. И бубен, колотушка, вся амуниция… Только нет человека. Телку забили, кормить съемщиков, рыбу им коптят, ну, водка, конечно… Завтра подвезут. А ты пока каши поешь, гречка с кониной. И вон чай. Сахар. Бери. Но я… немного того… шухер, думаю, косолапый. Или – еще хуже… Шемагирка эта… Теперь-то ясно, откуда все напасти, то корова падет, то пожар…
– Доке, доке…
– А?..
Печка пылала, грозно гудела. Мужик вдруг замолчал, вышел. Миша лег, прижался щекой к теплой плахе нар. Повеяло холодом. Вдоль стены скользнул тот длиннорукий, тень, за ним еще один, с большой головой. Блеснуло лезвие. Миша хотел вскочить, но руки и ноги уже придавили чем-то тяжелым, затрещала одежда, брызнула кровь, горячей волной обдала грудь, шею, потекла по спине, сквозь щели плах, быстрая кровь, пахнущая железом. Миша заплакал. Но тут же когтистая лапа схватила его за затылок и одним движением сорвала кожу с волосами и лицом, орошенным солеными слезами, худым и грязным, поросшим щетиной. А чьи-то кропотливые руки перебирали мышцы груди, живота, вытаскивали пленки меж ребер, отрывали сухожилия на ногах, копались в чреслах, вытягивали кишки. Мише нечем было дышать, он захрипел, отплевывая густую кровь, и тогда стальные пальцы сжали горло и вырвали его. И уже ему нечем было хрипеть, кричать. А сердце продолжало свой бег, похожий на пляску, и оно даже напевало: доке, доке, доонин. Но и на него легла лапа. Просто придавила, вбила сильнее – и сердце провалилось.
Абсолютная тьма охватила всё.
И через миг закружился луч. Он стал основой. Его охватили ребра, прочные, как бивни мамонта; с шумом развернулся синий крепкий шелк, наполнился воздухом, ветром, забился о бивни; протянулся железный посох хребта из сочленений; задрожали нити повсюду, по ним заструилась кровь; напружинились мышцы, звякнули чашки коленей, пятки, стукнули друг о друга новые зубы.
И от последнего сильного удара по всему телу Миша очнулся.
В зимовье синели утренние сумерки. Этот сруб был побольше, чем все остальные в заповеднике, вместо одного – два окна, широкие нары, большой стол, полки. И одно окно выходило на восток. Другое на юг, на огромные поляны.
День занимался ясный, сразу понял Миша.
Зимовье выстыло.
Он лежал, укрытый промасленной телогрейкой, ноги в мешке. Соседние нары были пусты. Одежда висела на проволоке над печкой. Пахло сеном. Да, под ним было сено.
Все тело ныло и болело. Миша потянулся и снова закрыл глаза.
Проснулся он от стука.
Как будто прямо по черепу осторожно, но настойчиво постучали. Он открыл глаза. В зимовье светило солнце. И было тепло. С трудом он припоминал, что было вчера и ночью. Снова глянул на соседние нары – никого.
Глаза слипались.
В окно постучали. Миша оглянулся и увидел черную шапочку, белые щеки – чипиче-чиче[10]. Миша глубоко вздохнул. Потер лоб. Ощупал лицо.
Надо было помочиться. Он заставил себя сесть. Накинул телогрейку, вышел, придерживая спадающие сатиновые черные трусы. Щурясь от яркого солнца, затопившего покосы, облегчился.
На полке в закопченной кастрюле он нашел ячменную крупу, на столе перед окном полпачки махорки, пачку каменной соли, жестянку, набитую спичками. А к стенкам котелка у печки пригорела гречка, пахнущая мясом. Дров перед зимовьем было нарублено порядочно, кто-то постарался. И все вокруг прибрано, в зимовье порядок. В железном бидоне вода. Так-то далековато на речку идти. Миша пощупал штаны, почти сухие; рваную куртку можно спалить, теперь у него есть телогрейка. Еще бы другую обувку. Шапку можно сделать из мешковины. Но нет, лучше мешковину сохранить на портянки. Походит и в берестяной. Зато здесь, на пожарном щите, – целый арсенал: топор, лопата, ведро. Все забрать с собой. Наделать ловушек, вырыть ямы. Лампу и солярку можно будет взять в другом зимовье, на перевале.
Пока варилась каша, он нашел чурку с мягкой древесиной, вырезал топором чашечку, острой щепкой проковырял дырку, умял в чашечку щепоть махорки, достал уголек – спичек много, но надо беречь – и раскурил громадную трубку; после третьей затяжки приспособление выпало из рук, Миша хотел подхватить его, потянулся, двинулся медленно, переступил порог – деревяшка стукнула по углу дома, дымок закурился в молодых лиственницах, торчащих кверху корнями и указывающих дорогу – дорогу на Чалбон, Звезду-Березу: нежная белизна ее – чистый серебряный день, чернота – глубокая ночь. В дальних лиственницах за поляной, в их изумрудной дымке мелькал зверь, Миша пошел, это был белый зверь; Миша побежал, Лось или Олень кинулся с треском прочь; они оказались на осыпях, и Миша увидел, что это маленький клыкастый Олень – Кабарга; ноги путались в подушках кедрового стланика, Миша еще не умел бегать по переплетенным зеленым подушкам кедрового стланика – так, как это делал длиннорукий человечек, сэвэн: легко прыгал по пружинистым сплетениям; Миша попробовал прыгнуть, зацепился, упал и увидел в небе Беркута, показывавшего, как это надо делать: раскинув руки; но у Миши не было сил встать, кедровый стланик спутал его и не пускал дальше к гольцу, где стояла Кабарга, соединив копыта, напряженная и прекрасная; Миша проваливался в кедровые подушки, хватаясь за смолистые жилистые руки, пытаясь насмотреться, и еще успел услышать обрывок песни:
И чужеродный звук взрезал все острым ножом, прошел по небу, по тайге рубцом, звякнул стеклами окон зимовья, и Миша оперся на локти, встал. Пахло гарью. Где-то гудел самолет. Миша схватил котелок, не обжигаясь, поставил его на стол. Прислушался. Самолет, «кукурузник», определил он, идет на посадку. Погода летная. А у Светайлы несчастье, иначе она не дала бы разрешения на посадку. Он откинул крышку бидона, зачерпнул кружкой воды, жадно выпил. Ощупал затылок, потер ноющее колено.
Из березовой толстой щепки он вырезал грубую ложку, на печку поставил закопченный чайник. Сел за стол. У каши был вкус свежего мяса, она только снизу и пригорела. Миша быстро ел, опасаясь, как бы ему не помешали, как бы не раздались шаги и в дверь не постучали. И в дверь постучали. Миша замер с поднесенной ко рту ложкой. И ничего не ответил. Одё! Нэлэму! Он продолжал есть. И почувствовал, что кто-то подошел к окошку и смотрит. Но он не повернул головы. Одё! Нэлэму! Наверное, это птица. А может быть, Белка. Однажды здесь поселилась на чердаке Белка, мешала спать лесникам, бегала, стучала, свистела, пока кто-то не турнул ее, выбросил гнездо с бельчатами. Лесникам все равно, они пришлые. Ничего, никого не боятся. Разве таежный илэ[11] так поступит? Нет, никогда. Одё! Нэлэму!