Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 54)

Безучастными были только геолог Петров, невысокий и мощный, с патриаршей бородой, ученый Могилевцев, пожарный Юрченков, лесничий Прасолов. Пожалуй, и все. Не считая временного, призывника Шустова.

Этих людей в местной повести временных лет можно было назвать нестяжателями. У них были какие-то свои соображения, они свое выгадывали.

Канадцы, все разведав, порыбачив, улетели. Светайла дала им добро, они ее фотографировали и обещали прислать снимки. Да и сами должны были вскоре приехать уже во главе с Дарреллом. «Ишь, – судачили в поселке, – ляля какая. Думат, ее сымать будут».

«Ну, так чё-о они?» – спросил у своей Полины тракторист Андрей. «Да чё-о они, такие же, как вы!» – ответила она сердито. «Какие такие?» Полина махнула пухлой рукой: «Да жрут водку!» Андрей одобрительно расхохотался: «А я думал, бре-е-нди да коньяки».

Из Москвы неожиданно прилетел некто Некляев, вертлявый мужчина лет тридцати со сценарием из Главохоты – для фильма Даррелла. Уже стало известно, что на роль исконных жителей заповедной земли выдвигались старший лесник Герман с Северного кордона и директор заповедника, их следовало снимать на таежной тропе, у зимовья, в зимовье перед оконцем, в лодке, на лошади и с биноклем. В доме Петрова по вечерам за шахматами или картами подтрунивали: как же, именно сценария Главохоты Дарреллу и не хватало. Некляев был странно косноязычен, что не вязалось с его развинченной походкой и замашками человека искусства; он носил цветной шейный платок под рубашкой, черный перстенек, подолгу простаивал на берегу, любуясь закатами, а однажды даже принялся зарисовывать в блокнот массу лучей над морем, которые рвались из-за плотного облака. Поселился он у директора, что свидетельствовало о его высоком статусе. Некляев всюду ходил, высматривал «натуру», как заметила Люба. Заглядывал в библиотеку, клуб, где временно располагался магазин, требовал очистить клуб от продуктов и звона, так сказать, мамоны, все покрасить, проветрить.

Как-то вечерком он зашел и к Шустову. Издалека узнал в выцветшей картонке Моне и, сев, закинув небрежно ногу на ногу, закурил и пустился рассказывать о Париже и знаменитом павильоне с картинами кувшинок; затем он коснулся художественной жизни родной столицы и в целом страны. Многие явления его раздражали; он говорил, что уже долгое время собственным своим нюхом и зрением хочет проинспектировать всяких лауреатов престижных, чтобы, во-первых, убедиться во всем вышесказанном или, во-вторых, к собственному удовольствию все вышесказанное отринуть, а то ведь черт-те что получается, любят нарвать цитат, в свои поганые опусы втиснуть втихаря, не раскрывая, что это цитата, а откуда рядовой-то потребитель знает? Где там Есенин, где Маяковский, а где автор, эдак любая обезьяна будет пихать в свои текстики великое, безнаказанно начиняя ее. Короче, он был против интеллигентской пакости. И считал, что в так называемой провинции и таится позитивный запас. Шустов слушал его с удивлением. Можно было подумать, что этот человек только что проснулся на какой-то сцене в неведомом спектакле, впопыхах переоделся и начал молоть что взбредет в голову. У него был высокий лоб, зачесанные назад волосы, тяжеловатый подбородок, тонкие губы, пристальный взгляд.

– У вас здесь кто-нибудь пишет стихи?

– Не знаю.

– А я слышал, какой-то клуб имеется в наличии. Вроде литобъединения, например «Родник». Говорят, и музыкант имеется?.. Можно было бы наладить выпуск стенгазеты… А этот плечистый с бородой?

– Пекарь.

– А похож на поэта! – воскликнул Некляев и засмеялся, хотя глаза его были спокойны и холодны. – Нет, любопытненько. Оригинально. Ты здесь живешь один?

– Пока да.

– Что значит «пока»? «Каждый в этом мире странник»?

– Скоро в армию.

– Ах, вот оно что, вот где собака зарыта. Ну, надо было поступать в вуз. Родине служить, конечно, почетная обязанность, но и специалисты нужны. Неужели у тебя нет никакого плана? Бежать в Америку! – воскликнул он и рассмеялся. – Как Бакунин, отсюда, кстати. Надул, обвел царя, покаялся. Из Иркутска дал деру. Знаешь?

Шустов ответил, что читал об этом у Герцена.

– А так бы сгнил в подвалах. Что значит талант. Талантливый человек опасен. Но и полезен. Все зависит от того, кто им руководит. Точнее, чем, какой идеей он руководствуется. В идеях, конечно, бывает путаница…

Да, он был прав. Я вынашивал план ухода на гору. Я не мог так просто, на полпути, как казалось мне, остановиться. То есть внять распоряжениям, поступающим из военкомата от майора Будажапова, маленького, крючконосого, в большой зимней шапке. Он передал Любе, работавшей по совместительству радисткой: прибыть в намеченный день в военкомат. Прибудет, если будет транспорт, бойко отвечала Люба.

Я видел сны. Однажды снова приснилась Светайла. Была ночь, но поселок озаряло солнце, словно мы жили где-то на севере, в высоких широтах, но это был заповедник, центральная усадьба. На пустынной улице я столкнулся с женщиной в платье или ночной рубашке, Светайлой. Мы смотрели друг на друга. Я чувствовал большое напряжение. В это время высоко загудел самолет. И Светайла вдруг подняла руки, чернея подмышками, и посмотрела на меня, словно спрашивая: достать? задержать? Я усмехнулся, и тогда она потянулась – и ее руки устремились ввысь, стали невероятно длинными, и пальцы охватили самолет, и тот загудел на месте.

И я проснулся, еще слыша это жужжание шмеля, запутавшегося в паутине волос.

Последним транспортом на ледовой дороге были два бензовоза. На подъезде к поселку один из них провалился, кабина наполовину ушла в полынью, водитель выскочил, мокрый забрался в кабину второго, и они приехали в поселок. Вымокшему сразу поднесли спирта. Илья Портнов завел трактор, хотя его жена протестовала. Она вышла провожать его, как будто Портнов уезжал не на тракторе, а на танке – на войну. «Отойди!» – крикнул он сурово, разворачиваясь и спускаясь по берегу к помосту из бревен и досок, переброшенному через полоску чистой воды, и выехал на рыхлое игольчатое стекло весеннего льда. Шоферы, один пьяный, переодевшийся в сухое, другой трезвый, еще несколько человек шли пешком, и правда напоминая пехоту, бредущую за танком. Подцепили трос, дернули. Бензовоз прочно застрял. Лед прогибался под трактором. «Не утопи мне машину!» – кричал совсем опьяневший шофер. «Ну дадут другую», – сказал ему кто-то. Тот подумал и заулыбался: «И то верно, не при капитализме живем!» Портнов сказал, что надо бензин слить. «Куда? Чего?» – сразу разошелся главный лесничий Казинцев. «Нет, я имел в виду – вычерпать», – поправился Портнов. И в два дня это сделали – в остановившийся в некотором отдалении второй бензовоз перелили весь бензин, по цепочке передавая ведра. Вблизи не курили, терпели. Надо льдом плавало пахучее облако, и от всех мужчин поселка теперь несло бензином. Облегченный бензовоз выдернули. Портнов ступил на землю победителем, жена напекла ему блинов, сварила борщ, поставила чекушку.

– Нет, – сказал Портнов, опрокинув стопку, – держать железо за рога – совсем другое дело. – И, покрепче ухватив деревянную ложку, принялся за борщ.

А обратно бензовозы уже так и не смогли выехать. Вертолетчики сообщили о многокилометровой полынье на ледовом пути. Бензовозчики смеялись, мол, обычные люди где-нибудь зимуют, а они – залетовали. Пожив в поселке еще три дня, они улетели, замкнув свои машины.

– Здесь бывает и хуже, – сказал Могилевцев на посиделках у Петровых (туда теперь ходил и Шустов). И рассказал, как в январе начала века открылась конная переправа от Бугульдейки до Хауз, но в один из дней лед взломало, и девять подвод с людьми и лошадьми носило на льдине по морю пять суток. Чудом все уцелели.

– Наверное, в санях было что есть, – предположил Юрченков.

– Видимо. А через несколько дней лед снова стал, и конная дорога возобновилась.

– Байкал своенравен, – сказала Люба.

Петров, не отрываясь от шахматных фигур на доске, кивнул.

– Тут-то и вспомнишь завет одного американского лесничего: думать как гора. – И все-таки оторвался от шахмат и с улыбкой взглянул на меня, Шустова.

Как будто что-то знает, подумал лесник.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Юрченков, наблюдавший с кружкой чая за игрой.

– Вечную страсть к одушевлению, – сказал Петров, снова погружаясь в шахматы.

– Думать, как Байкал? – проговорил Могилевцев, мягко улыбаясь и быстро взглядывая на соперника из-под нависающих белесых бровей.

– Некоторым людям лучше вообще никак не думать, – сказала Люба. – Меньше потрясений.

«Думать из-за дерева», – тут же пронеслось в сознании лесника.

Легко сказать. Попробуй туда попасть – за дерево. Ведь на самом деле они, деревья, выглядели весьма обычно. И лишь в какие-то мгновения что-то сверкало в кронах… Но потом, сколько ни вглядывайся, ничего не увидишь. Эти мгновения были слишком мимолетны. Нужно было сосредоточиться, ухватить что-то витающее в воздухе, да, растворенное всюду, дать этому название, написать. И лесник изводил листки в клетку, слепо двигаясь и на что-то надеясь, а под утро спрашивая ни у кого: когда же в этой истории того берега, дерева, внезапного одиночества будет поставлена точка. Или – или. И уже идея того сна – идея бокового лабиринта – не казалась ему такой оригинальной и хорошей. Нет, это была пытка.