Олег Ермаков – С той стороны дерева (страница 53)

– Все одё да нэлэму… А ведь точно, ага, бросаешь кости, а не кусочек мясца, окурок, а не корку хлеба. А за поленьями разве следишь?.. А? Считаешь? Когда за день в тайге… ого… отмахаешь… А она одё, нэлэму…

Я и не заметил, как уснул; проснулся утром в одежде, провонявшей дымом, оглянулся: на полу погасшая лампа, на кровати Кристины никого, но видно, что все смято, на полу мокрые пятна от сапог. Вышел на кухню. Уже было светло. Я поежился, выпив воды. Пора было топить печь, умываться, идти на работу, узнавать, что да как. Но я вместо этого вернулся на кровать, разделся, залез под одеяло и уснул. И мне приснилась голая девушка, пытавшаяся сесть на оленя, она позвала меня помочь, мне ее голос показался знакомым; и точно, когда она оглянулась, я узнал Светайлу и подумал, что она и есть бабушка огня.

Ледовая дорога еще держалась, и уже через день приехала следственная комиссия на «уазике». Но до ее приезда некоторые жители успели порыться на пожарище. Андрейченко прихватил три мешка с крупой. Больше всех повезло ключнице Зине, она откопала ящик водки и тут же принялась ею торговать. Боялась, что донесут, отберут. И угадала. Следователь Круглов пресек ее деятельность. А вот жена Андрейченко успела накормить крупой поросят. Но слишком спешила, крупу не проварила до конца, и свиньи забили ею не только желудки, но и горло – и буквально задохнулись.

По горячим следам подозрение пало на Кузьмича, он как строитель коммунизма, мастер на все руки был вызван с Северного кордона, жил у Андрейченко и занимался сваркой отопительной системы, «Орбиту» решено было и отапливать более современным методом – греть котел, из которого вода будет расходиться по батареям, установленным во всех комнатах. В злосчастный день Кузьмич как раз завершил свою работу – последними штрихами, то есть швами на котле, который при первой пробе потек. Но работу он закончил в четыре часа или в пять. А пожар начался предположительно в восемь или чуть позже. Могло ли пламя тлеть три или четыре часа? Тем не менее Кузьмича разноглазого увезли и заключили под стражу.

Поселок обсуждал случившееся. Люба спешно печатала различные противопожарные инструкции и приказы под диктовку директора. В львиной шевелюре директора появилась белая прядь. На пожаре ему стало плохо, и медсестра Могилевцева сделала ему сильнодействующий укол, так что директор через некоторое время успокоился, замедлился, впал в отрешенность.

В виновность Кузьмича никто не верил. Андрейченко рвал и метал. Проклинал пожар, крупу, с женой не разговаривал. Десять поросят. Свиноматка. Боров. Он чувствовал себя погорельцем. Ведь и оставшуюся крупу следователь Круглов заставил вернуть райпо. Еще и пригрозил дальнейшими санкциями. Звучало крайне неприятно. И Андрейченко ходил злой и хмурый. А главное, ему жаль было Кузьмича.

Андрейченко зашел ко мне через день обсудить случившееся, как он сказал. Это меня слегка удивило. Что тут обсуждать. Тем более со мной. Но оказалось, что он откуда-то знает о Мальчакитове. Его дом напротив. Может быть, видел. Сам, или его жена, или дочь… лупоглазая, заплесневелая в девах; правда, «распушившая хвост», как говорили все, при Кузьмиче; что-то у них налаживалось…

Ну, я сказал, что да, тот заходил ко мне – не уточняя, когда именно. Но Андрейченко расспрашивал въедливо. «Скрывался?» Я ответил, что и сам толком не знаю, – вернувшись с пожара, обнаружил его спящим. Наверное, да, прятался от актива. Андрейченко спросил, когда именно я ушел к Петровым. Я не успел ответить: свет погас. Ну, это время от времени случалось, перебои с движком. Я хотел зажечь лампу. Но фитиль только пыхал, керосин закончился. Тогда я пошел в сени, где в канистре хранился керосин. Канистра пропала. Андрейченко помог мне искать. Мы ее не нашли даже после того, как свет снова дали и электростанция застучала.

– А вчера была? – спросил Андрейченко.

Я ответил, что не знаю. Только сегодня хватился.

– И позавчера – не знаешь? – не отступал Андрейченко.

Он ушел все такой же сосредоточенный, напряженно о чем-то размышляющий, чего-то доискивающийся.

До того как свет снова отключили – и теперь уже окончательно, – я успел раскрыть тетрадку, перелистнуть страницы и, зачеркнув старую надпись, вывести новое название «Свирель вселенной». А когда уже свет вырубили, я внезапно подумал обо всем этом: что я делаю?.. Зачем? Кому это надо? Вот именно, что приключилось со мной? Не пьян ли я? Он? Шустов, лесник.

Я прислушался. Было тихо.

Вскоре в поселок опять пожаловала следственная бригада. Хотя ездить уже становилось опасно. Сиреневый лед у берегов почернел, покрылся будто бы трупными пятнами. На льду днем сверкали лужицы. Подлеморье освобождалось от тягот зимы. Ну, по крайней мере все дышало уже свободнее, весной. Хотя по ночам и морозило. Но тайга отпотевала блаженно. Особые запахи витали в воздухе.

В следственной бригаде было двое следователей, помощник прокурора. Возглавлял ее майор с перебитым носом и тяжелым, как будто замороженным лицом. Остановились они в гостинице. И начали похаживать всюду, с людьми вести беседы; к директору, конечно, пошли, заперлись на три часа в кабинете. Контора как вымерла. Допросили и меня. Я рассказал то же, что и Андрейченко. Через два дня бригада собралась восвояси. Но уже на самолете. Потому что с собой забирали директора, продавщицу Алину и Мишу. Все не могли поместиться в машине.

День выдался солнечный, самолет приземлился. И на заповедную землю сошли бородатые люди в куртках, солнцезащитных очках, с сумками с непонятными надписями: съемочная группа. Прилетели они неожиданно, по достоверным сведениям, должны были – через неделю. Директор буквально процвел. Затараторил по-английски, кинулся обниматься. Следователи мрачно и удивленно наблюдали. «Канадцы», – сказал кто-то. Но один из них снял очки – и оказался настоящим бурятом. «Так вам переводчик и не нужен!» – воскликнул он, лоснясь круглым лицом, широко улыбаясь.

Директор остался. Следователи решили не раздувать международный скандал. Группа-то была от самого Даррелла.

Алина была больна, грипп, кто-то завез с Большой земли. Кроме того, она утверждала, что требование ехать куда-то – незаконное. Она была права. Это ей подсказал Петров.

Наверное, и директор понимал, что забирают их всех в нарушение законов, но до последней минуты не протестовал. Из чего наблюдатели заключили, что он точно знал о приезде канадцев. Ссориться с помощником прокурора ему было не с руки. А так тот сам убедился, что забирать директора в такой ответственный момент по меньшей мере неумно.

В итоге они улетели с одним молчаливым Мальчакитовым. Миша не сопротивлялся. И по простой причине: местком уже вынес свой приговор – направить Гришку на принудлечение в ЛТП, а комсомольское собрание постановило исключить Мишу Мальчакитова из рядов ВЛКСМ. И он надеялся, что в этой сумятице его дело затрется. А то, что это сумятица и недоразумение, было дураку ясно. К пожару Миша не имел никакого отношения.

Через некоторое время стало известно, что в деле всплыли новые подробности. Оказывается, последним с работы уходил не Кузьмич, а Мишка Мальчакитов. Именно ему был отдан ключ. Мальчакитов должен был сбить окалину, поработать напильником, потом прибраться, запереть дверь.

– Дурак, – ругался его дядька, вечно хмурый, смуглый или почерневший от солнца и таежных дымов навечно Кеша Мальчакитов. – Сидел бы на кордоне. А так – сиди в тюрьме.

Мишка отказывался от перевода на Южный кордон, там старший лесник установил сухой закон; правда, и Мишка перестал употреблять после угрозы на собрании. Но произошло это позже отказа от перевода на кордон и назначения Мишки – в отместку – подсобным рабочим. Так все сошлось для Мишки.

– Он мазурик, – сказал тракторист Андрей, сплевывая. – Мазурикам всегда достается. Все выкрутятся, а этот – сядет. И потом будет всю жизнь выплачивать энную сумму, вон сколько всего прогорело.

Это было абсурдно. Я корил себя за длинный язык. Надо было помалкивать, ничего не говорить Андрейченко. Но все это не мешало мне добавлять в тетрадь новые и новые строки, они появлялись сами собой, и я не мог противиться.

Канадцев сразу увезли на Северный кордон, подальше от пепелища, обули в валенки, дали две шубы и доставили на санях – так они сами захотели – к прикормленным лункам. Разгребать пожарище двинулись два трактора – Андрея и Портнова. «Чтоб все тут!..» – приказал директор, уезжая с канадцами, и погрозил пальцем. Странно, но у канадцев не было с собой никакой аппаратуры. Народ сомневался, может, это и не канадцы? Ну, то есть не те канадцы? Следом за санями покатил снегоход с женой Андрея, поварихой, маленькой Полиной. «Ты там смотри!» – тоже погрозил ей по-директорски тракторист. Правда, не пальцем, а уже целым кулаком. Он был известным ревнивцем. «К кедру будет ревновать свою ватрушку», – говорили о нем.

Все радовались, что дура женка Андрейченко растрезвонила, как увидела задохнувшихся поросят. А так бы выдали дохлятину за свеженину. С них станется. Так им и надо. Слишком гребут.

Да все жители поселка были одинаковы. Все рады были чем-нибудь поживиться. Вот успели уже списать белую краску, предназначавшуюся на окраску «Орбиты» – она должна была слепить неземной красой. А краска оставалась на складе. И конторские, все взвесив, отправились задними дворами в обеденный перерыв на склад с ведрами и плошками. Думали тайно всю краску умыкнуть. Но вездесущая Зина заметила, тут же весть разнеслась по всем домам, и многие ринулись на склад. Кому досталось, кому-то чуть-чуть, а большинству и вовсе ничего.