Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 4)

– Ага, вменяемый. У меня дочку прям во дворе сбил такой один вменяемый. Как ты, – вдруг сообщил быковатый.

– У меня машины с роду не было, – парировал прохожий в шортах.

Кофейная женщина оглянулась на быковатого.

– Как?.. Вашу дочь? Сбил?

– Сбил! – ответил быковатый и сжал кулаки.

– И что же она?..

– Ничего. Отделалась синячками. Одним синячком. На коленке. Но – сбил же! А тут какие-то утята. Да их размажут, как яичницу, и не заметят. Намотают на колеса.

– Никто не намотает! – возразил мужчина в шортах. – А вот вы их действительно поджарите, как яичницу на солнце. Вон пекло какое с утра! Зачем не пускаете уйти? Пусть идут! Пустите уйти! – решительно потребовал он.

– Мы ждем! – отрезала кофейная.

– Кого?

– Эмчээс и орнитолога, – объяснила она.

– Зачем?

– Они их доставят по назначению.

– Вас самих надо доставить по назначению! – крикнул, теряя терпение, мужчина в шортах, собираясь уйти.

Но путь ему быстро заступил быковатый.

– А зачем оскорблять? – с угрожающим спокойствием вопросил он. – А? А?

Полицейские наблюдали.

– А я не оскорбляю, а только реально оцениваю то, что вижу.

– Нет, оскорбляете! – перешел на «вы» быковатый, поблескивая на солнце золотом.

– Ну послушайте… – резко сбавил тон мужчина в шортах и заговорил тише.

Быковатый тоже поумерил силу голоса… Вскоре они мирно беседовали. Хм. Облак оглянулся… Страуса нигде уже не было. И след, как говорится, простыл. Значит, рванул под шумок. И правильно.

Тем временем на лужайке появился новый персонаж, в круглых очках, как у битла… этого… или у… нашего путаника… то нацика, то хиппи… в общем, в круглых: рослый, в штанах со множеством карманов, в футболке с рисунком и надписью; с распущенными волосами, над которыми торчала еще и такая загогулина, перехваченная резинкой, в духе китайских мудрецов. Он деловито суетился, расчехлял и доставал треногу, расставлял ее, водружал на нее кинокамеру… или фотоаппарат такой громоздкий. Щурясь, взглядывал на солнце, нагибался и, прикрывшись рукой, колдовал над камерой, – потом разогнулся. Камера мигала красной лампочкой, съемка началась.

Полицейские уже было обратили пристальное внимание на О́блака без определенного места жительства, припоминая, вероятно, что именно к нему удалился Страус, но снова переключили внимание на этого, с кинокамерой. Внимательно следили за ним. А тот переставлял свою треногу, снимал погогатывающих уток, прохожих, кофейную, быковатого, полицейских. Наконец один из полицейских не выдержал и громко поинтересовался, какую студию или там какое издание он представляет? Оператор распрямился и ответил, коснувшись обеими руками груди, футболки с рисунком как будто птицы и надписью какой-то:

– Блог Марабу.

Полицейский задумался, видимо, пытаясь припомнить, когда ему доводилось смотреть, вернее слушать это издание… эту компанию…

И тут послышался нарастающий грохот-рокот, к лужайке вырулили двое, похожие на космонавтов: в одинаковых сине-красных комбинезонах, с белыми отражающими полосками на штанинах и рукавах, в громадных шлемофонах, на внушительного вида мотоциклах с красными бензобаками, черными пластмассовыми ящиками на багажниках, видимо, напичканных какими-то спецсредствами. На спинах надписи, наверное, МЧС. Заглушили своих коней. Направились к собратьям по разуму, конечно. Полицейские уже стащили свои броники, отнесли в машину. Служивые стали общаться. Космонавты так и не снимали шлемофонов. Оператор навел на них свое устройство. Кофейная подошла сама к ним и принялась рассказывать, энергично жестикулируя. Утки вторили ей гоготанием. Все же голоса у них были какие-то гусиные.

Что здесь вообще происходит?..

Облак как будто очнулся. И снова погрузился в привычную полудрему-созерцание. Чего только не приходилось ему видеть со скамеечек в скверах, парках, во дворах, в переходах. Реки несли мимо… кого только не несли… и самого О́блака уносили, плавно покачивая или больно встряхивая и ударяя обо что-нибудь, уносили, утаскивали в прошлое, а то и в будущее, наверное… и вообще в какие-то иные места, может, даже на другие планеты.

(На Андромеде)

Держи бучку, учил дед.

И Колька держал.

Сам вызвался.

Председательша, – так ее называли все, мужики и бабы втихаря, не дай бог услышит, она требовала именовать себя председателем, – Варвара Дмитриевна, ВарДмитра, хотела отправить на сыск Андрюху Конника, пастуха, упустившего корову-то, ну еще не корову, а нетель, но уже и отелиться время ей приспевало, но тот Андрей не умел совсем плавать и как огня боялся воды. В детстве водяной чуть не утянул его на дно. А как раз и поперло половодье, реки вздулись, то есть и не реки сперва, а поля заснеженные – снегу было по самую крышу, вот поля и болота лежали белым выменем, в марте оно еще все набухало, хладен был март, начало апреля тоже, мороз поджимал по ночам, утром все хрустело и трещало, как кости на скотобойне, затяжная весна выдалась. И к маю все хлынуло. Солнце взыграло. И потекло, зашумело, понеслось! Весь видимый мир затопило, все леса и поля с болотами, не говоря уж про овраги. Только холмы и остались. Хорошо, что деревня на холме. А те, что в низинах, у рек, – затопило. На плотиках спасались, кто вовремя не успел повыше убраться. Страсть! Бабы крестятся. А Кольке, например, даже весело. Моря кругом. И тепло, солнце валит и валит снопы лучей, по волнам только искры и блики. Ну как то румынско-болгарское Черноморье Добруджское деда Ехима. Он и про немца, и про море уважительно отзывался, но про немца той поры, той первой войны. А про немца-гитлеровца только ругался: «Зверь, поганец, скурвился лыцарь совсем, с бабьем, ребятней воюет, выжигает деревня́, над жидами-цы́ганами глумится, как черт адский». Тут и припоминал и про того немца времен кайзера, что и тогда уже его тянуло на чертовщину: газы напускал.

Небось это половодье ему Добруджский край и напомнило бы, – да не дожил дед, помер на мартовской завалинке с дымящейся цигаркой в заскорузлых пальцах. Зарок он свой добруджский нарушил давно: как вернулся, зажил в деревне с Настькой своей и ребятами-девчатами, а было их четверо, пополам, и началась коллективизация, и у него коллективизировали юго-западный склон холма, засаженный вишнями, – а он уже наладил целое вишневое хозяйство, сыны в город вишню возили, дочки там торговали, работники нанимались к нему, – и всё колхоз забрал, лошадей, склон с вишнями, ладно, самого не услали куда подальше, как иных; да он не ерепенился, смекнул, что бучку не удержишь, за новой властью бучка, все отдал; а вишню, как у Антона Павловича Чехова, порубили, хотели что-то строить, да не заладилось, так пустырем склон и остался, – вот тогда он и закурил, засмолил, запыхтел, жадно глотая самосадный дымище, пуская его в усы, ноздрями, – маленького Кольку пугал, изображая Змея Горыныча. А глаза у него и вправду были… – ну, словом, лютоватые. Хотя Кольку да и остальных внуков он привечал, приласкивал – грубовато, но с душой.

Холм-то и сам Андрюха оглядел, можно сказать, ощупал. Но нетели не обнаружил нигде. Надо было пробираться дальше. А как? Воды плещутся кругом, он было сунулся, да назад примчался белый как полотно. В Сибирь, говорит, в Магадан лучше поеду на каторгу. Тут на него батька коммунист, инвалид-счетовод Игнатий Звездочет напустился: примолкни, дурень, каторга в прежних царских условиях существовала. ВарДмитра выслушала и рассудила так: ответ держать придется, но покуда погодим, вдруг сыщется. Когда Андрюха про то все в подробностях поведал Кольке, тот сразу и перехватил бучку: я найду, давай лошадь. Пошли к ВарДмитре – так и так. Но та хоть и сурова была и порой беспощадна, если дело касалось социалистической собственности, а велела обождать, пусть-ка воды упадут, не век же им держаться.

Ну и ждали. Покуривали. Андрюха приносил Кольке папиросы, утаскивал у бати, «Любительские», мягкие, духовитые. Рассказывал, как Андро, кобыла, уже было и поплыла с ним, как корабль космический в ту туманность, да он не выдюжил, повернул ее… Может, если привязался бы покрепче к седлу. Так без седла был. Ты, Колюня, когда отправишься, обязательно оседлай и обвяжись накрепко. Я Лебядке скажу, чтоб седло выделил, не жался.

Лебядкой звали конюха, он жить не мог без кваса из муки с лебедой. В войну-то все лебедой пробавлялись, салаты из нее делали, в муку добавляли, иногда очень много. А Тараска пристрастился к лебеде квашеной – вонь от нее несусветная, и перед едой ее надобно несколько раз хорошенько промыть холодной водой, а ему самое то как раз без промывки, другим мамка промывала, а ему нет, и он только прихрюкнет с удовольствия, нос курносый утрет и скажет: «Лебяда!» От него и воняло этой квашней лебяжьей… или как? лебединой?..

Он был послушный ученик отца Андрея – Игнатия Звездочета. Счетовод-то больше любил звезды считать. В избе у них на стене трофейный звездный атлас с рисунками зверей и героев древних на звездах, астрономические книжки, портрет Циолковского; а на чердаке – обсерватория, телескоп на треноге из трофейного бинокля. Счетовод мастерил свой телескоп, да все время не хватало линз. Андрейка над отцом посмеивался, самому ему звезды те до лампочки, как и учеба в школе; он был чуть с придурью или с ленью, не поймешь. Колька подымался на тот чердак, в обсерваторию, глядел на Луну, кратеры различал; туманность Андромеды опять же. Лебядка тоже туда захаживал и беспрекословно слушался Игнатия Павловича, дававшего имена обитателям его конюшни. И в колхозном табуне паслись: Водолей, Скорпион, Циркуль, Гидра, Пегас, Кассиопея, Эридан…