Олег Ермаков – Предчувствие сказки (страница 2)
Отец ехал-ехал на кобыле… ехал… Часто эта его история вспоминается. С нее все и началось – как будто вся жизнь отца, а потом и его, сына. Как будто отец запев подхватил и ему передал. Запев у той бабы какой-то… как ее… Это была последняя могиканша.
Сейчас бы неплохо встретить Кришну. Он не только гитарный виртуоз, но и ловкий психолог… вылитый доктор Юг… Погоди… Карл… Карл? Карл Юг?.. Или… Север? Или… этот с сигарой-то… Однажды наблюдал, как Кришна раскручивал парочку пенсионеров: рыженькую, по виду училку, с кукешкой на голове, и бородатенького, по виду… ну ей под стать. И Кришна из подворотни выкатился к ним под ноги, как колобок, и затараторил, что от всех ушел, все его обманули, наниматель не расплатился, пнул, до дому далеко, куда деваться, неизвестно, есть нечего, все нос воротят, мол, а,
И вот нес он такую пургу-околесицу, сверкая глазами, а те пенсионеры, пензии, как их молодые называют, только кивали, соглашаясь. Но сказали, что денег у них, ну живых, бумажных, увы, нету. А Кришна: да нэ, нэ, нэ!
Еще бы чуть и запел бы: ай-на-нэ, опа! Опа! Но не запел. Говорит, мне денег не нужно! Мне бы – покушать. Пензии сразу: а пожалуйста, сейчас мы вам купим хлебушка, того-сего – и к магазину. И Кришна с ними. Чтобы чутко контролировать и руководить покупками. Через минут десять вышли. У пензий лица такие немного озадаченно-растерянные. Цыган с пакетом. Бурно изъявляет свои благодарные и благородные чувства… Чувство благородной благодарности… солидарности… Мы с вами одной, мол, крови. Ай-на-нэ! Опа! Опа! Жмет руку пензии с бородкой, кланяется пензии с кукешкой и – в подворотню к Облаку.
Ко мне, значит.
Отходят подальше, во дворик, на скамейке снедь достает из пакета: высокосортная сыровяленая колбаса, две с половиной тыщи за кг, сыр Джерри, что ли, какой-то… или… в общем, с розмарином, почти три тыщи за кг, ну сыр и колбаса, конечно, не килограммы, а так, граммов по триста, двести пятьдесят, потом хлеб, шоколад, зелень, и – опа! Бонус – спрей для мышек. За четыреста двадцать рублей. Я им, говорит Кришна, грю, надо, надо спрей, а то народ как от зачумленного шарахается, мужичок вроде чего-то заблеял, э-э-э, дескать, мы и себе такого не дозволяем, но я настоял. Ай-на-нэ, ай-на-нэ, опа! Опа! Давай, старче, хавай. Есть еще на свете христиане и дураки. И Кришна!
Похавали. Вкусно. Цыган говорит, а теперь давай, распахивай свой смокинг. Ну куртку… джинсовую… когда-то синюю… а сейчас изрядно потемневшую… как туча. Был Облак, стал Туча. Да под курткой еще типа джемпера что-то, там дальше рубашка… футболка… не доберешься до мышек. И Кришна сам ему щедро спрыснул мышки.
Ну и вонь же поднялась… Потом прохожие оглядывались. Что за парфюмер ползет… этот… тот… француз… чудовище. Хе-хе.
Сейчас он шаркал подметками и тоже вонял, но не парфюмом. Да и что? Такими нас создал Господь, как говаривала матушка при различных проявлениях природы в человеке. Ну, там, икоте или чихе.
А мы только и занимаемся тем, что маскируем природу. Чем и отличаются бомжи от остальных: они уже не маскируются. Уже плевать. Нет зубов, глаз затек, ширинка расстегнулась, грязные ногти… Так что ж, зубы так устроены, что рано или поздно выщелкиваются, как орехи из скорлупы. У Толстого к тридцати годам во рту было два, что ли, зуба. Или три. Может, четыре… Не больше. Граф-бомж. У него была склонность к бомжеванию. Определенно. Тогда бы его и не отлучили от церкви. Какой спрос с бомжа, бомж – почти Васька Блаженный, отлучить или храм его имени возвести? Толстому-то храм и соорудили, храм культуры… или как это сказать? В культуре?.. Самого Льва Николаича от такого определения определенно стошнило б, ага, хы-хы.
Впереди что-то происходило. Он приостановился. Какие-то женщины, мужики… Что-то обсуждают. Стоят как-то странно – кру́гом на лужайке у тротуара… Дальше дерево все белое… Цветет. Значит, еще май? Или уже не май?..
Приостановился. Надо присмотреться. А вон скамейка. Пошел и сел, потом как бы ненароком взглянул. Ну, чего там у вас?
Какие-то… тары-бары… типа… типа дебаты. Две бабенки, одна помоложе, в брючках и кофточке кофейных, солнцезащитные очки задраны на лоб; другая постарше. В белой куртке, зеленой юбке, с сумкой. Три мужика, один пензий, другой – быковатый, средних лет, третий сверкает лысиной.
Да чего они там судят-рядят?
Молодая куда-то названивает. Нет, надо перейти на скамейку поближе. Перешел. И услышал, как эта молодая горячо убеждает кого-то срочно приехать и спасти всех от перегрева, автомобилей, бродячих собак и кошек, и даже от ворон.
Что за… сумбур вместо музыки.
Черт, какая-то околесица. Или точно уже она перегрелась?
И в этой какофонии вдруг слышны какие-то такие звуки… гоготанье такое. Гусиное вроде? Или… Бабенка постарше растопыривает руки и идет, идет по лужайке, останавливается. Улыбается. Зубы у нее слепят, как и ее белая куртка. Завитушки, короткие каштановые волосы. Озирается. И тут он, ну я, в общем, Облак этот, узнает Риту. Рита и есть. Кареглазка. Уйти, что ли… Но она уже его заметила. Машет ладошкой. Приветствует. Белозубо улыбается. Интересно, свои у нее, природные зубы? Он стаскивает короткополую шляпу, матерчатую, не фетровую, какие любил носить тесть Тихон Аркадьевич, агроном, – и ему, зятю, такую же подарил когда-то… в прошлом веке, в прошлой жизни… на иной как будто планете. Нет, на нем сейчас другая, нашел на помойке. Нет, не в грязном баке, а рядом, куда обычно и складывают граждане ненужные вещи, и куртка оттуда, и штиблеты… нет, штиблеты в церкви дали, это Княжна его отвела… Он – как граф беззубый, она вот Княжна. Ну на княжну и не похожа, маленькая, черноглазенькая, шустрая, с седой короткой стрижкой. Ходит по окрестным помойкам с тележкой, всякий хлам собирает. А Княжна Тараканья. Кто-то побывал в ее квартирке и рассказывал, что был оглушен шорохом разбегающихся тараканов. Они там у нее на лампочках раскачиваются, прыгают, по шторам, как по проспектам, валят. Тьма тараканья. А сама она – княжна того царства. Правда, не только тараканьего, а еще и голубиного. На балконе их королевство. Всё в помете, под верхней плитой, на подоконнике гнезда с яйцами. Ее не боятся совсем, садятся на плечи, голову. Может, она их тараканами и кормит. Но и хлеба у нее навалом, круп всяких, ей в «Пятёрочке» на Бескудниковском просроченные продукты задаром отдает работник: прежде чем выбросить на помойку, ее высматривает, она к назначенному часу и является с тележкой, нагружается и поперла до своего царства.
Вот Княжна Тараканья его и отвела к Иннокентию, церкви в начале Бескудниковского бульвара, там ее тоже знают; да и без нее оделяют нуждающихся сданными вещами; но он, Облак, сам туда не заплыл бы, предубеждение к попам и всей этой церковщине получил от отца своего как завет и весть. Но штиблеты оказались впору, да, правда, быстро скривились, стоптались, мягкая кожа или ноги такие корявые, даром что Облак.
Ну вот, сама идет. Рита.
– Ах, здравствуйте, здравствуйте! Уж простите великодушно. Сегодня такая вот оказия произошла. Такая оказия!
Возбужденно улыбается, разводит руками. Рукой. В другой сумка. И из этой сумки и достает хлеб наш насущный, сыр, два вареных яйца, лук и бутылку с холодным чаем, несколько конфеток. Облак сглатывает.
– Возьмите, пожалуйста. Как говорится, чем богаты, тем и рады.
Она с беспокойством оглядывается на лужайку и спрашивает:
– А там знаете кто?
Он качает отрицательно головой в шляпе.
– Вот такусенькие утятки! – Показывает какие. – Огари. И сами огари там, ну родители. Как они сюда попали, ума не приложим. Хм! – Она пожимает плечами и состраивает удивленную гримаску. – Откуда взялись? Со всех сторон дороги. Ведь птенчики летать еще не способны. Вы случайно не знаете? Может, приходилось слышать или наблюдать?..
– А… – Он прокашлялся. – Это гуси?
– Нет, что вы! Утки. Они тут обитают всюду, на Ангарских прудах, в Ботаническом саду… Но до Ангарских или до Ботанического далеко же, правда?
– Правда, – ответил он, припоминая, что на Ангарских прудах видел всегда уток, серых и оранжевых. – Оранжевые?
Рита с непониманием смотрит на него, на его всклокоченную черно-седую бороду, такие же брови и такие же глаза. Он, Облак, знает, что и глаза у него черно-седые. И сердце. И душа, если она вообще имеется у хомо сапиенсов и тем паче у таких вот особей, как он.
– Окрасом? – уточняет он и снова сглатывает, подумав о завтраке, лежащем совсем рядом на скамейке.
Она различает это шумное сглатывание и тут же оставляет его, сказав на прощанье:
– Ну вы кушайте, кушайте на здоровье.
Снова сглотнув, он успевает ответить:
– Спасибо вам, Рита.
И, глядя, как она возвращается на лужайку, он берет своими заскорузлыми пальцами, которые ему сейчас кажутся особенно заскорузлыми и грязными – после смотрения на белую куртку и белые зубы и лучезарную улыбку женщины, – нарезанный хлеб, но сразу откладывает его и схватывает яйцо, очищает, кое-как разворачивает крошечный бумажный сверточек с солью, макает острым носом яйцо и откусывает его губами и деснами, жует, так же откусывает и хлеб; лук рвет на клочки и отправляет в рот. Запивает холодным чаем.