Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 5)

Я покачал головой. Никогда не интересовался громкими делами, тем более мутными, равно как и Брежневым с его дочкой. Помнил только, что они были очень похожи. Сам при этом продолжал рассматривать икону. Это была она. Та самая.

— Не суть, в общем, — продолжал негромким песочно-наждачным голосом Михалыч. — Царь тогда вынес хату не абы кого, а первого секретаря Московского горкома КПСС. Члена Политбюро. Мы как внутри оказались — думали, что в музей попали, в "Алмазный фонд" или Гохран. Я в Третьяковке бывал потом, так там победнее картинки-то висели, не то, что в той квартире на Кутузовском. Много брать не стали тогда, хоть и разбегались глаза у меня. Но Царь сказал, что лишку брать — фарт терять. Так, кой-чего с дальних комнат да углов подмели. Серебришко, цацки бабские, в основном. Их бы и не хватился никто, они там только что не полными вёдрами валялись по комодам. Но вот икону эту он прихватил тоже. Говорил потом: "Глянул — и не смог оставить. Она как на зоне в том шкафе стояла за решёткой, на волю рвалась. А вот этот, с мечом, будто в душу мне глянул и велел забрать". А потом, года через два что ли, поехали во Псков мы с ним. Там он с Севой Васильичем дружбу-то и свёл. Слово за слово — за икону речь зашла. Не поверишь — пошли вместе на почту, дозвонились до хазы, где Царь тогда гостил под Калининым где-то. Оттуда нам на такси эту икону во Псков и привезли.

Мне говорить было не о чем, да и нечем, пожалуй. Но старого покойного вора я, кажется, понимал. Потому что воин с доски смотрел мне прямо в глаза. Да так, будто знал меня. Или я его? Приблизив глаза к иконе, я подтвердил первую свою, ещё тогдашнюю, давнюю догадку. Над фигурами по обе стороны от Богоматери было начертано: "Благоверный князь Домант, во святом крещении Тимофей» и "Благоверная княгиня Мария, Домантова жена, великого князя Александра Невского внучка».

— Пётр Алексеич хотел её тогда Севе Васильичу отдать. Во храме Божьем чтобы стояла, людям помогала. Думал Царь, что нечисто было дело с тем, как к тому партийному деятелю она попала. Как в воду глядел. Возчиков-то рассказал, что монастырь один старинный обнесли падлы какие-то в восьмидесятом. Там, по слухам, та икона и стояла в келье малой. Он её, помню, на ладонях держал, как дитя грудное, как птицу или бабочку — бережно, не дыша.

От старого человека с вполне понятным по пальцам прошлым слышать такое было, наверное, неожиданно. Но перед моими глазами стоял Учитель. Держа в руках ту икону, что смотрела прямо сейчас на меня. Для неё сорок с лишним лет сроком не было.

— Сева Васильич сказал, что в розыске она. Вот ведь какие штуки жизнь выкруживает, а? Доска сосновая — и та в розыске, — развёл руками он.

— Липовая, — вырвалось у меня. Я как раз изучал, осторожно, как крыло бабочки, приподняв край, гладкую оборотную сторону и шпонки на торцах. Набивные, а не врезные. Точно XIII век. Невероятно.

— Ну, может, и липовая. Вам, мастерам, виднее, — негромко согласился Михалыч, внимательно глядя за выражением моего лица. Так страстный рыбак смотрит за едва заметным дрожанием поплавка на озёрной глади. — Возчиков тогда не принял её. Нельзя мне, говорит, Петя. Мне уже дали понять вполне прозрачно граждане с Петровки и Лубянки, что очень я не по нраву товарищам из Политбюро. Любая неучтённая икона — и поеду я по вашим адресам. Бояться я не боюсь, а вот красоту эту дуракам отдавать жалко. Меня сожрут, её — в спецхран, и дай Бог, если через полсотни лет опять до людей дойдёт. А икона дивная, чУдная, старинная. Оставь себе её, да молись, пока жив. А как придёт время — скажи, чтоб мне передали. Глядишь, и поменяется чего в мире. А если не застанут меня — пусть ученику лучшему отдадут. Он будет знать, что сделать с нею. Вот Петя Царь и молился. Она, икона-то, хорошо, что небольшая — везде с собой можно брать. Как-то называл её по-особому Сева Васильич... Путёвая что ли?

— Путная, — произнёс я, рассматривая удивительной сохранности краски: оттенки изумрудного, насыщенный красный, золотая штриховка-асистка. Псковская школа, совершенно точно.

— Путная, точно, — кивнул седой, чуть прищурив глаза. Не пропустив поклёвки. — В девятом году, когда Возчикова хоронили, Петр Алексеич тебя-то и высмотрел. А как сам помирать наладился — еле нашёл. Ни во Пскове, ни в Москве про тебя не слыхали давно. Вон аж куда затаился, под землю живым залез. И, сдаётся мне, повезло нам с Чугуном, что живым застали. Больно уж глаз твой тревожный. На того, кто лишку загостился под Солнышком, похож. Покидала жизнь, наверное?

— Наверное, — эхом отозвался реставратор, буквально пожирая глазами настоящее чудо, подлинный шедевр псковской иконописной школы, один из самых первых.

— Тут уж сам смотри, Тимофей. Неволить не станем, Царь не велел. Но если с тем, чтоб в усыпальницу его пристроить, ты нам не помощник, то и иконы тебе не видать.

Старый рыбак. Матёрый волк. Так подсекать — это уметь надо.

— Мне нужно подумать, — пересохшим враз горлом просипел я, почти повторив его наждачный тон. Глядя на князя Доманта, в русской истории известного под именем Довмонт. И как Святой Тимофей Псковский. Который совершенно точно смотрел мне прямо в глаза, будто говоря: "Случаи, Тимофей, в жизни бывают очень разные. Никогда не знаешь наперёд, где найдёшь, где потеряешь". И почему-то голосом Учителя.

— Думай, Тима, думай. Ты, говорят, этого святого князя город своими руками раскапывал. Я бывал там. Много земли пришлось вам вашими детскими лопатками перекидать с места на место. Но зато всё, что с историей того места и времени связано, нашли и в музеи определили. Глядишь, и иконка эта своё место найдёт, — спокойно, как-то даже нежно сказал седой. А стальной Чугун кивнул молча.

А я смотрел в глаза тёзке, с которым нас разделяло семь сотен лет. И с каким-то даже удивлением понимал, что теперь, сейчас, вот тут, под землёй, в стылом осеннем сыром Питере — мне не всё равно. И что неожиданное напоминание о данной Учителю клятве, кажется, прокладывало новые маршруты. Кровь побежала по венам быстрее, отчего мышцы чуть закололо, как бывает, когда отсидишь или отлежишь ногу или руку. И на Северное кладбище в Парголово мне внезапно расхотелось абсолютно.

— Думай, Тимофей. Три дня у тебя есть.

Они поднялись одинаковыми обманчиво-плавными движениями, оправили полы и лацканы. И вышли за дверь, лязгнувшую в пустом зале и вовсе уж оглушительно. Следом за ней разразилась хриплым сдавленным матом мадам, начавшая дышать, кажется, вот только что.

Но меня все на свете события, явления, цвета и звуки не волновали. Всё внимание захватила маленькая четырёхвершковая путная икона древнего псковского письма. И святой тёзка на ней, что по-прежнему не сводил с меня по-иконному и по-человечески мудрых и сочувственных глаз. А я - с него. Чувствуя, как снова стынет от этого взгляда спина. В которую будто дул ледяной ветер с Труворова холма, метя позёмку к Словенским ключам. Куда я спускался по глубокому снегу помолиться от Перунова камня, не понукая верного вороного по имени Демон, чтоб ног не поломал на склоне.

Я?!

Глава 3. Под плиту

В тот вечер я, кажется, первый раз за полгода вышел из-под земли, оставив на столе недопитыми и рюмку, и графин. Бросил, забыв про него напрочь, и последний бутерброд с килькой. Буфетчица смотрела мне вслед со сложным выражением на явно не приспособленном к этому лице. Оно отражало разом испуг, жгучий интерес и, по-моему, абсолютно неожиданное материнское сочувствие. Даже дверь за спиной грохнула не молотком по крышке гроба, как обычно, а чем-то вроде салюта или оркестра, грянувшего туш. Но спине теплее от этого не стало.

В полутёмной сторожке нашлась выемка в углу под потолком. В домах и зданиях старинных построек связь с Богом планировали на этапе строительства, поэтому в красных углах часто встречались подобные архитектурные решения. Я смёл там пыль и песок, лежавшие чёрт знает сколько времени, выстелил пространство тканью, сложив одну из трёх своих байковых клетчатых рубашек. Не красный бархат, конечно, но, как говорится, за неимением гербовой...

Богородица смотрела на меня с той же жалостью, что и недавняя тётя Лара. Христос, поднявший маленькую ручку, явно собирался гордо осенить крестным знамением возрождение духа в отдельно взятом стороже. Воин-князь глядел, кажется, с ожиданием. Будто зная, что первый порыв и первые мысли совсем не гарантируют того, что дело свершится, и именно так, как задумано прямо сейчас. И только княгиня Мария, она же святая инокиня Марфа, жена святого воина, не смотрела на меня никак. Не то опасаясь сглазить, не то боясь отвести глаза от мужа, великого человека, память о котором почти не сохранилась в народной истории. Ну, кроме мест, названных в его честь, и нескольких считанных единиц профильных специалистов: историков, археологов и реставраторов. Вроде меня. Вроде вернувшегося из-под земли меня.

Из рюмочной я нёс икону под курткой, отчаянно стыдясь того, что ей приходится ехать под вытертой кожей и давно не знавшей химчистки тканью моей одежды. Пахшей, надо полагать, соответственно. Соответственно мужику, который давно поставил крест на себе и собственном будущем. Похерив заодно и прошлое с настоящим. Но при этом будто бы вот сердцем чуял, что иконе не было до этого никакого дела. Она не обращала внимания ни на запахи, ни на внешние атрибуты падения того самого отдельно взятого сторожа. Она чувствовала разгоравшийся всё сильнее жар настоящего учёного, исследователя. Чувствовала, как начинало пылать у меня внутри. Как память заботливо вынимала из неведомых глубин отрывки текста, наброски на бумаге и слова, произнесённые невозможно давно громогласным Учителем.