Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 7)
В звонкой ночной тишине усыпальницы что-то звякнуло. Будто остывающая печка — чугунными колосниками. И от этого неожиданного звука я едва не выронил фонарь и ведёрко из-под майонеза, в котором принёс раствор. Но развития не последовало.
Справа, почти под стеной, была та самая плита, что привлекла моё внимание. Тем, что выглядела старше остальных. Странное ощущение, что одна-единственная плитка во всей усыпальнице была старше неё самой. И даже раствор, на какой она была уложена, исходной датировке не соответствовал. Удивительно, что здесь, в музее, которым стала шестиугольная крепость, ни один из научных сотрудников этим не озадачился. Хотя, секретов и тайн Санкт-Петербург хранил много. Вполне могло быть так, что этот участок пола был тщательно изучен и не менее внимательно запротоколирован. А потом результаты засекретили — так тоже случалось. И не раз.
Раствор я замесил в сторожке, заранее. С песком пришлось повозиться, но примерно похожий нашёлся чудесным образом: по пути наткнулся на дорожные работы, где лежала на обочине куча неожиданно хорошего, кварцевого. Повезло, что именно эта, нужная мне, плита лежала не на "римском цементе" — вряд ли я быстро отыскал бы в Питере XXI века правильным образом обожжённый и измельчённый мергелистый известняк. Чем старее объект, тем проще ингредиенты. Гашёная известь, сырые яйца, толчёный кирпич — чуть-чуть, только для цвета — песок и вода. Для достоверности наскрёб ещё шерсти со старого одеяла и результатом, цветом, консистенцией и фактурой остался доволен вполне.
Глухо стучал обёрнутый в байковую рубашку молоток по отвёртке. Археологическим скарпелем было бы лучше, конечно. И раскопки вести не в центре Петропавловской крепости тоже было бы неплохо. Но, как говорил ещё Платон, "каждому своё". Поэтому недавно воскресший реставратор совершал преступление, пока административное, поглядывая на неподвижную, как и всегда, гробницу Петра Первого и прислушиваясь время от времени к звукам усыпальницы. Которая будто тоже замерла с большим интересом — зачем этот смертный тут стучит, и до чего он тут достучится?
Раствор поддавался трудно. Это совершенно точно был не материал восемнадцатого века: потерев между пальцами пыль с песком, я убедился в этом. Судя по качеству шва, укладывали его не строители — слишком уж бережно сделано. И не реставраторы — для них наоборот, слишком грубо. Вопросов по-прежнему было гораздо больше. И только прибавилось, когда я тихо, медленно и беззвучно отодвинул край плиты, положив на многострадальную последнюю рубашку. Одна была на мне, вторая — в красном углу, третья тянула в сторону часть древнего пола императорской усыпальницы. Оказывается, даже у одинаковых предметов одежды могут быть удивительно разные судьбы.
Под плитой обнаружилась неглубокая ниша, выложенная мрамором. Но
Несмотря на крайне редкий для русской истории материал, ларчик был совершенно точно изготовлен русскими камнерезами. Судя по работе — XIV–XV век. Три-три с половиной века до того, как Пётр Алексеевич заложил в болотах новую Пальмиру. И шесть с половиной до того, как другой Пётр Алексеевич обнёс жилплощадь тайного собирателя краденого. Меня аж в жар бросило. Но меньше прислушиваться к звонкой тишине собора я от этого не стал.
Крышка подалась неохотно. Одному Богу, пожалуй, было известно, сколько лет, десятилетий и веков она пробыла закрытой. Но отвлекать Его дурацкими вопросами я не собирался. Хватало и того, что каждый, казалось, из сотен святых со стен и потолка взирал на меня крайне неодобрительно. Кладбищенских воров, как говорил Учитель, ни в одной из известных культур не любили. И поступали с ними обычно хуже, чем с конокрадами. Была у него пара историй о том, как в глухих деревнях вламывались во вросшие в землю по самые окна домишки отчаянные и безбожные сорви-головы, чтобы вынести из избушек древних старух почерневшие доски, чтоб сменять на самогонку. Та пара историй, когда в тех избушках обнаруживались квартиранты-историки-археологи с ним во главе, никогда не рассказывались до конца. И, зная нрав Севы Васильевича, слава Богу.
Внутри ларчика из драгоценной яшмы на истлевшем синем бархате лежал перстень. Крупный, массивный, на мужскую руку, и, кажется, серебряный. С округлым чёрным камнем в цепких лапках-креплениях. Я механически повёл фонариком и склонился ближе.
Не серебро. Судя по зеленовато-жёлтому оттенку и отсутствию окисления – электрум, сплав золота и серебра. Редкая вещица. С камнем было сложнее. Тусклый свет будто разбудил его, заставив моргнуть багровым, как налитый кровью глаз. Хотя нет, темнее. Как вырванное из груди сердце. Да, сравнение неожиданное, но уж какое пришло на ум. Тем более, камень будто менял оттенки, словно пульсируя. Лёжа на истлевшем синем бархате внутри бирюзового ларчика.
Я отвёл глаза, пытаясь проморгаться в темноте царского могильника. То есть усыпальницы. И снова услышал тот самый звук, с каким остывают деревенские печи. И тут уже моё сердце замолотило так, что стало страшно. Не за жизнь – за неё я будто бы отвык, забыл, раздумал бояться. То, что данное слово сдержать не удастся, пугало сильнее. Оба слова. Великому Учителю и мёртвому вору. "Чести моей никому не отдам!" – вдруг прозвучало в совершенно пустой голове. Причём на латыни, "Honorum meum nebus davo". И меня снова будто заморозило, да так, что даже плечи руками потёр. Потому что девиз, выгравированный на мече князя Домана-Довмонта звучал именно так, с ошибками. Правильно было "Honorem meum nemini dabo". Хотя кто бы поручился, что и как именно было правильно даже сейчас, не то, что семь сотен лет назад?
Отдышавшись чуть и не дождавшись повторения странного звука, вытащил лупу и присмотрелся к камню внимательнее. Забыв и обо времени и о том, что бронзовая урна так и стояла рядом с мраморной гробницей. Вытянул из-за пазухи вечно лежавший там блокнот и стал набрасывать: ниша с примерными размерами и привязкой к сторонам света, узорчатый ларчик, рисунок на котором во мраке, кажется, менялся на глазах. А потом, заложив привычным жестом за ухо карандаш, снова приблизил лупу к камню. Интересно, что за минерал – гранат, альмандин? Таких тёмных рубинов не припоминалось. Но открывшиеся было в памяти учебники по геологии и минералогии вдруг захлопнулись. Потому что в косом тусклом луче лежавшего на полу фонаря я различил узор. И, кажется, узнал его. Литовский герб "Колюмны" или "Колонны", их ещё звали столбами Гедимина. Только изображение непривычное, слишком чёткое, не такое, как на печатях и перстнях-печатках того времени, где орлов от коней и собак могли отличить только специалисты. Здесь же рисунок поражал изяществом и гармоничностью. Он одновременно походил и на три колонны на каком-то фоне, и на падавшего сокола, и на трезубец морского Бога. А ещё чем-то напоминал звезду. Причём одновременно и пяти- и шестиконечную.
Это совершенно точно был княжеский перстень. И он имел самое прямое отношение к северо-западу Руси или Великому княжеству Литовскому и Русскому. Кто мог быть его хозяином? Как вещица попала сюда, в град Петра? В тринадцатом веке тут были непролазные леса и болота, и жили только змеи да зайцы. Вопросы, опять одни вопросы...
Звук остывавшего металла раздался в третий раз, заставив меня подскочить, так, что карандаш выпал из-за уха и ударился о плиту пола. Со звуком, прозвучавшим в тиши усыпальницы, как выстрел. И от него я дёрнулся снова. Почему-то остро ощутив, что это был третий звонок. После которого в зал пускать не станут. Залом, наверное, был современный Питер двадцать первого века. Покидать который мне вдруг категорически расхотелось. Слишком много оставалось неразгаданных тайн, неисполненных обещаний.
Я осторожно поместил бронзовую урну с прахом старого Царя в нишу, откуда извлёк ларчик. Сфотографировал в том самом косом луче фонарика. Нанёс раствор на торцы плиты и уложил её так, как было. Получилось практически неотличимо, если не присматриваться к более тёмному цвету вокруг. Но день-два – и оттенок выровняется. В конце концов, никого же не волновало, что предыдущий был на тон-полтора светлее, чем весь остальной? Наверное. Дай-то Бог.
Второе фото охватило всю плиту и часть ограды с табличкой на мраморе. По надписи нельзя было перепутать, возле чьей именно могилы упокоился прах Пети Царя. Третья фотография вместила весь императорский мраморный саркофаг целиком и часть стены, чтобы ошибиться стало совершенно невозможно. Да, если уж делать что-то – то только хорошо, как говорил Сева Васильевич. Который явно был бы в восторге, узнав то, что довелось по невозможной случайности узнать мне.