Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 6)

Прежде, чем установить её в красный угол, я тщательно, по-старому, сфотографировал изображение, целиком и участками. Оставшийся от прошлой жизни смартфон имел вполне достойную оптику и макросъёмку делать тоже умел. И несколько часов, не знаю, сколько точно, переносил в блокнот со снимков детали и элементы изображения. Будто боясь того, что на закрытую по ночному времени территорию старейшей Петербуржской крепости налетят чёрные машины, из них выскочат чертями люди в чёрных одеждах с тёмными душами и отнимут у меня это чудо. Я и спал-то, поминутно вскидываясь и панически начиная искать глазами огонёк лампадки, что затеплил под ним. И снова и снова укладывался на сырую от пота подушку, переводя дух: здесь, со мной.

Утром, впервые за долгое время, сделал зарядку. Отвыкший от подобного и привыкший совершенно к другому организм бунтовал и протестовал. Ну а как иначе, в колыбели аж трёх революций? Но я был непреклонен. Если уж удавалось приводить в порядок камень и дерево, пережившие века хаоса и беззакония, прошедшие сквозь тьму и мрак, перенёсшие жар, хлад и сырость, то неужто не отреставрирую этот знакомый центнер мяса и костей? Хотя, судя по новой, недавно проколотой, дырке на ремне, уже не центнер. Ну, тем более.

Сегодня была среда, музейный выходной день. Не то, чтобы я был страшно занят по будним, но понимание того, что впереди целый рабочий, который можно полностью и без остатка посвятить любимому делу, грело. Как крошечный огонёчек, весело плясавший в красном углу.

Информация в открытом доступе повторяла то, что и так хранила моя память: судя по технике письма, материалу доски, пигментам и прочим деталям, непосвящённому не открывшим бы ничего, это была подлинная малая путная или путевая, дорожная икона псковского письма XIII века. Подобных ей в мире было две. Но такой сохранности, такого исполнения — ни единой. Ни в одном каталоге, ни в одной из доступных мне баз не было даже описаний. Подняв со стола телефон, задержавшись на чётких и строгих линиях, я свернул фото и набрал Лёхе.

— Салют! Скажи, а где можно в закрытых разделах ЕГРОКНа покопаться? — сразу выдал реставратор чиновнику культуры.

— Тимоха, ты живой, что ли? — удивлённо спросила трубка голосом друга.

— Не вполне уверен. Но работаю. Так что с реестром? — надо же, а я думал, время, когда меня нельзя было сбить с мысли и со следа давно прошло.

— А тебе зачем реестр объектов культурного наследия? Да тем более закрытая инфа из него? — продолжал удивляться функционер.

— Проверить надо кое-что. Провенанс одной иконы интересует, — сообщил я, глядя на ту самую одну икону. Судя по ней, и Богородица, и святой князь мою настойчивость одобряли. А Младенец Иисус так и вовсе только что большой палец вверх не поднял.

— Ты до горячки допился-таки, Позёмов? Ты ж в Государственном музее истории Санкт-Петербурга служишь. Там всё триста лет как описано и проверено, — усомнился Лёха. Но я был, наверное, уже в том состоянии, когда слабость чужого духа и колебания в вере только злили.

— Давай при встрече, не по телефону.

— Ну давай. Ты до "Фраера" на Мира, одиннадцать, когда сможешь доползти?

— Минут через двадцать, — бегом я бы и быстрее добежал, но в том, что бег мне сейчас не противопоказан, не было уверенности.

— Нет, двадцать — это перебор, Тимох. Давай к часу. Столик на моё имя будет заказан, если раньше придёшь — скажи, проводят. Никак, что стоящее нашёл? — он, кажется, был заинтригован.

— Стоящее вы ищете, крапивное семя. Мы находим бесценное! — отозвался я фразой Севы Васильевича.

— Даже так... Ну с возвращением тогда, что ли. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! — наплевал на мой запал друг.

Оставшееся время до встречи я потратил на внеплановый обход вверенной территории "золотого погоста", как в грустную шутку называл рабочее место. Ряды мраморных гробов с прахом великих внутри стояли точно так же, как и всегда. Я знал их, кажется, до малейшей щербинки, до последней неровности на полированных боках и крышках. И плиты, выстилавшие пол усыпальницы, оказывается, тоже помнил "в лицо", каждую. И невероятная мысль о том, что одну из них придётся поднять, почти сразу нашла ответ. Какую именно — я знал. Но вот возможно ли это? Нет, не технически. Допустимо ли подобное? Памятник, культурное наследие, святое! "Святы не доски и камни, Тимоха! Святы люди, кто верил в то, что на них изображено. И кто творил чудеса той верой, словом и духом Божьим!" — говорил Учитель. И наверняка был прав. Старый вор сорок с лишним лет молился перед этой иконой. Это ли не вера? И после смерти, с того света, считай, сделал так, чтобы она попала в мои руки. Разве не чудо?

С Лёхой встретились во "Фраере", пивном ресторане, который я очень давно не посещал. Диета, которой я придерживался последнее время, ни пенного, ни мясного и жирного почти не содержала. Но теперь с удовольствием отдал должное тушёной капусте со свиной рулькой. И травяному чаю, которым удивил друга несказанно. Но у меня появилась цель, и время перестало быть последним. Алексей Иванович, замглавы комитета по культуре, смотрел на Тимофея Ивановича, как на ожившего покойника. Наверное, я примерно так и выглядел. Только ел человеческую пищу, а не чужие мозги, как зомби в книжках и блогеры в интернете. На его ноутбуке я покопался в Госкаталоге музейного фонда, в закрытых разделах, и в ЕГРОКНе, забрался во внутренние базы ВХНРЦ имени Грабаря и даже в удивившую меня автоматизированную информационно-поисковая систему МВД по похищенным культурным ценностям. И только в ней нашёл упоминание о том, что похожая по описаниям икона была похищена из Мальского монастыря, в четырёх километрах от Изборска, города с древней и яркой историей, испокон веков стоявшего на страже западных рубежей Руси. С тех пор, с 1980 года, информации о судьбе иконы не было ни у кого. А у меня была она сама, стояла в красном углу сторожки. И будто манила меня обратно, не то в сторожку, не то в прошлое средневековой Руси.

Попрощались с другом быстро, без лишних слов. Но и одного его взгляда, настороженно-восхищённого, мне вполне хватило. И скупой фразы: "рад, что ты вернулся, Тимоха!", которую подкрепило твёрдое, как в молодости, рукопожатие.

На улице, подняв повыше воротник, заскочил в подворотню, где меньше раздражал мелкий моросящий холодный дождь. Вытащил из кармана телефон и бумажку, осторожно вырванную из блокнота. Михалыч вчера написал номер телефона, вытащив неожиданно перьевую ручку, прямо на наброске, который я делал.

— Да, — вчерашний "наждачный" голос из динамика звучал ещё хуже, будто прямо по нервам шаркал.

— Я согласен. Только без гостей и зрителей. Место, работа — всё сам, — ко мне будто даже старая лаконичность возвращалась.

— Добро. Мы и не собирались поминок с цыганами устраивать. Ты где сейчас?

— Вышел из "Фраера" на Мира.

— Дойди до памятника Горькому, напротив станции Горьковской, — чуть выждав, сообщил седой. — Я буду минут через двадцать.

И не обманул. Хотя, в их среде, кажется, обманывать было не принято. На нож ставить — пожалуйста, а вот вранья, говорят, не терпели.

Прах Пети Царя оказался в маленькой бронзовой и неожиданно изящной урне. Память удивила тем, что это, судя по изображённым драконам и меандровым узорам, династия Чжоу, первый век до нашей эры. Будущее преступление начинало окрашиваться в новые тона. Объяснить происхождение сосуда, как и его содержимого, я смог бы вряд ли. Значит, надо было сделать так, чтобы объясняться не пришлось.

— Справишься? — глядя на меня пристально, спросил Михалыч.

— Да. Я реставратор. Я знаю, как вскрыть и запечатать так, чтобы даже историки не подкопались.

— Историки-то пусть роются, сколько влезет. Вот ежели легавые копнут — тогда хуже получится, конечно, — от голоса его холодило сильнее, чем от зябкого дождя и пронизывающего ветра с перекрёстка Каменноостровского с Кронверкским.

— Эти точно ничего не увидят и не узнают, — уверенно ответил я.

— Лучше выглядишь. Глядишь, и поживёшь ещё, — непонятно, не то с угрозой, не то с добрым напутствием, проговорил седой.

— Глядишь, и поживу, — спорить не хотелось. С ним — тем более.

— Денег возьми, пригодятся, — он протянул старого, советского типа конверт, даже, кажется, с наклеенными марками. Пухлый.

— Не нужно, — покачал головой я.

Старый вор-рецидивист прищурился, посмотрел долго, видимо, что-то обдумывая. Но кивнул и убрал конверт обратно в нагрудный карман.

— Добро. На этот же номер фотокарточку пришли. Ни пуха, ни пера, — протянул он ладонь.

— К чёрту, — автоматически отозвался я. Подумав о том, что человеку с такими наколками говорить подобное вряд ли было верным решением. Но обошлось.

В усыпальнице было темно и пусто. С кладбищами такое бывает сплошь и рядом, особенно по ночам. Запахи старого камня и ладана сменили назойливый дух средств для ухода за мебелью и мытья полов, каким пахло при входе. Старые ароматы вечности сменяли современный дух чистоты и безопасности. Символично. Я никогда не был суеверным, и мёртвых не боялся, твёрдо зная, что бояться нужно живых, и то не всех. Но здесь, в соборе, среди высоких мраморных постаментов и их великих обитателей, было как-то не по себе. Даже поймал себя на мысли, что обращаюсь к Петру Первому с дурацкими извинениями, вроде: "Простите за беспокойство, Ваше императорское величество. Вот, соседа к Вам подселяю, и тёзку, так уж вышло. Но Вы, наверное, в курсе".