Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 9)

Воду, пахшую хлоркой и болотом, пил тоже как загнанная лошадь, отдуваясь, обливаясь, икая и булькая пустым животом. Умывался остервенело, будто надеялся, что вонючая вода и хозяйственное мыло смоют всё, виденное этой ночью. Что получится просто хмыкнуть, вроде: "и привидится же!". Но не получалось. Я слышал шёпот Лукаса собственными ушами. Я ощущал на руках и лице тёплую кровь убитых людей. Убитых мной. И вся с таким трудом выпитая вода рванула из сторожа наружу.

Повезло, что в эту пору, около четырёх часов утра, если не врали глаза и часы в смартфоне, никто не отправился в санузел и душевую. Нас в старом корпусе жило немного, все друг друга знали, хоть и не лезли с разговорами, соблюдая тактичный питерский нейтралитет. Объяснять коллегам или нескольким квартировавшим строителям, с какой радости я тут блюю по утрам, не хотелось.

Засыпать было страшно. Поэтому я заварил крепкого чаю, дешёвой дряни, какую пил теперь, давно позабыв, как любил начинать утро с чашки кофе, сваренного в турке. Тогда я разбирался в сортах, в зёрнах, в обжарке и помоле. Теперь, перестав разбираться в собственной жизни, пил "со слоном". И просто пил, без слона.

Блокнот, положенный на шаткий стол в сторожке, будто умолял выплеснуть то, чем кипела и бурлила голова. Но я сперва положил за икону перстень, еле стянув его с отёкшего внезапно пальца, и убрал под подушку яшмовый ларчик, ещё раз подивившись красоте рисунка на камне. Который, кажется, снова поменялся. И лишь после этого рухнул на старую некрашеную табуретку, схватив карандаш.

Наброски покрывали лист за листом. Перстень в разных проекциях получался отлично. А вот зарисовать шкатулку не выходило никак. Береговые линии, границы архипелага в бирюзовом море, острова и материки никак не желали представать перед внутренним взором статично, плыли и переливались, меняя очертания. От этого голова стала кружиться и болеть ещё сильнее. Я отложил блокнот, закрыв его с досадой. Любой взгляд на рисунки начинал укачивать так, будто я не на табуретке сидел, а в центрифуге центра подготовки космонавтов. И сил не было никаких. Даже удержать в себе гадкий настой на пыли и чём-то байховом мелколистовом удалось, пожалуй, чудом. А ещё я чувствовал, как гулко стучало внутри о грудину сердце. И как пульсировал в такт с ним тёмно-красный камень, удерживаемый лапками перстня за спиной Богородицы. Кажется, тоже чудом.

Мой внешний вид утром не удивил музейных. Пожалуй, единственный плюс моей по-питерски промозглой, подмоченной репутации — это возможность постоянно по утрам быть в дурном настроении и с красными глазами. Дамы поджимали губы, мужчины сочувственно или брезгливо отворачивались. Я уже говорил о том, что ангелок был давно и ощутимо потрёпан жизнью. И выглядел соответствуще.

Я произвёл обход вверенной территории, убедившись в очередной раз в том, что за прошедшую ночь в усыпальнице могил не стало ни больше, ни меньше. Тяжёлые мраморные плиты лежали на своих местах, как и те, кто веками лежал под ними. Отдельно отметил, что шов, полоски раствора вокруг той самой на полу, были почти неотличимы от того, как выглядели ещё вчера. Да, такое, пожалуй, бывает не только с древними тайниками. Случается, что и люди, выглядевшие так же, как день-два назад, внутри уже совсем другие. И это я тоже ощущал вполне отчётливо. Потому что сердце продолжало молотить. И я едва ли не физически чувствовал, как пульсирует тёмно-красный камень за древней иконой в сторожке. Далеко отсюда. И краски вокруг будто бы стали ярче: позолота на внутреннем убранстве, киноварь и охра на иконостасе будто пылали. А всего-то стоило, чтоб заметить это — перестать пить. И найти в старом соборе ещё более старую реликвию, происхождение которой ещё только предстояло выяснить.

После обхода я погулял по территории, чем едва не выбился из образа. Обычно сторож днём, как упырь, спит в темной камере-сторожке, набираясь сил перед ночной вахтой. Ну, или просто сидит в четырёх стенах, набираясь. С лучшем случае — читая книжки в смартфоне. Но сегодня очень хотелось дышать прохладным воздухом с Невы. Будто прощаясь с ним и с ней. Нагуляв аппетит, зашёл в кафе, что наискосок от выхода в собор. Шаверма с корюшкой и творожные пышки, щедро посыпанные сахарной пудрой, почти успокоили, будучи вкусными, привычными и реальными.

Выйдя и широко, как в юности потянувшись и расправив плечи, поймал удивлённый взгляд от девочки за стойкой. Видимо, пыльный музейный тихий Тимоха-выпивоха продолжал выпадать из образа. Выпадать из одного, впадая в другой.

Дойдя до стендов с рекламной и информационной суетой, сроду меня не интересовавших, остановился. Свежий воздух, сытная еда, крепкий кофе — оказывается, этого бывает вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя другим человеком. Или тем же самым, но лучше, потому что живым. И ощутить давно и прочно позабытую радость от этого. "Торжество жизни!" — как говорил Учитель, не терявший на моей памяти присутствия духа никогда, до самого последнего дня. Как было сказано в какой-то книге, читанной в детстве: "власть смерти — лишь на миг, а за ним — снова вечная жизнь!". И думать об этом было приятно.

Я медленно брёл мимо стендов, наслаждаясь всем: яркими красками, свежестью прохладного осеннего дня, даже негромкий гомон от туристических групп не раздражал. А потом будто на стену налетел. В самом прямом практически смысле слова. На стену Довмонтова города. Находясь в Петропавловской крепости.

Афиша приглашала туристов посетить с экскурсией древний русский город Псков, обещая знакомства с памятниками культуры и искусства, посещения музеев и всё прочее, чем принято было завлекать иностранных и русских искателей приключений, путешественников и охотников за новыми эмоциями. На самом краешке здоровенной простыни текста, который вряд ли дочитал до конца даже тот, кто его написал, глаз реставратора выхватил знакомые черты. Сева Васильевич улыбался мне своей прямой, искренней, чуть медвежьей улыбкой. Как живой, хоть и смотревший на меня с фото размером чуть больше спичечного коробка. "Провинция — не периферия, а сердце!" — прозвучали во мне его голосом его же слова, написанные рядом. "Икона — это не картина. Это окно. А иногда и дверь. Смотри, Тимоха!..". А вот этого написано на стенде не было. Но в голове услышалось совершенно отчётливо, я даже обернулся тревожно. И не понял сразу, радоваться или огорчаться тому, что за спиной его, хозяина рокочущего и такого родного голоса, не оказалось. А когда повернул голову обратно — увидел на панорамной фотографии Псков. Но не тот, что был на ней секунду назад. Другая форма стен, другое количество башен. Часовни и церкви, фундаменты которых я облазил вдоль и поперёк, стояли гордо и величаво. Часть из них была деревянными. За стенами Крома, древнего сердца города, кипела жизнь, та самая, что торжествовала и во мне. Подводы, изводяще скрипя, тянулись под надвратные башни, доставляя дрова, сено, рыбу, капусту. Перекрикивались стражники со стен со стоявшими у ворот.

Город жил. Город звал меня. И это было не похоже ни на алкогольный бред, ни на шизофрению. Кажется. Не хотелось бы, по крайней мере.

"Смотри, Тимоха!" — едва не погрозила мне пальцем фотография Севы Васильевича. Внимательно смотревшая на меня из-под панорамы города, который плавно принимал современные, привычные мне, не раз виденные своими глазами очертания. Но те, что были только что, я совершенно точно тоже видел. И тоже своими глазами.

Глава 5. Переход и потеря

До вечера, до половины восьмого, благостного для местных, музейных, времени, когда стены Петропавловки вновь становились крепостными, а не торговыми-ямарочными, когда внутри периметра не оставалось чужих, еле дожил. Ещё трижды ловил на себе непонятный взгляд девчонки из кафе, куда заходил за кофе и пышками. И трижды, перед этими заходами, "ловил" вспышки прошлого. Чужой памяти внутри своей собственной. Узнавая слова незнакомого языка, не слышанные прежде никогда, слыша запахи трав, названия которых не знал. Чувствуя боль души, отчаявшись понять, чьей именно. Но по тому, как тяжело было каждый раз восстанавливать дыхание и сердцебиение, выходило, что история древнего князя была и моей тоже.

Прошлой ночью, наливаясь чаем, пахшим сеном и пылью, я пытался найти всё, что можно было, о Домане-Довмонте. И, как часто случалось с историей, концы-края тянулись в разные стороны, выплетая причудливые узоры, узлы и петли. По одним источникам, воин-язычник был сыном короля Миндовга. По другим — властный старик призвал не жену, а сестру Довмонта. По третьим — князь был женат на сестре короля. Сходились все лишь в том, что в году 1264 от Рождества Христова дружина княжья "шести с половиною дюжин, со чада и домочадцы, числом триста" прибыла ко стенам Пскова и в полном составе приняла святое крещение. После чего вольный город призвал чужака, виденного впервые, на княжение. За долгие годы которого приняв и полюбив того, а по смерти назвав его и жену, вторую, русскую, святыми. На иконе, на которую я то и дело вскидывал глаза, над головами их не было положенных по канону нимбов, и надпись "благоверные" говорила о том, что на меня смотрели не обитатели небес, гости райских врат, а живые люди. По всему выходило, что липовые доски помнили руки того, кто видел Довмонта и Марию своими глазами. По тому же самому меч и доспех князя не были похожи ни на одни из тех, что встречались мне за долгие годы учёбы и работы. Будто древний мастер писал с натуры, изображая совершенно конкретные кольчугу, меч и человека. В возрасте, с залысинами, крепкого, но сообразно годам, уже не такого сухого и жилистого, как в молодости. И не такого схематично-прямого, какими принято было рисовать библейских, книжных персонажей. Оторвавшись от смартфона, начавшего выдавать вовсе уж чушь о том, что нападение рыцарей-псов на святую Русь-матушку спланировали и организовали рептилоиды, те самые, что убили Гагарина и Кеннеди, подошёл в красный угол. Поднял фонарь и внимательнее пригляделся к углам изображения, в который раз восхитившись чёткостью и изяществом линий и гармонией цвета. А потом осторожно перевернул. И на обороте увидел еле заметные чёрточки-резы, которые при определённом наклоне к свету сложились в слова: "Чернец Лука молит Бога за вас".