Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 10)

Вернувшись к столу и чаю, задумался. До четырнадцатого века на Руси иконы почти не подписывали. Только что история русской живописи и иконописного мастерства пополнилось именем нового великого мастера, вставшего в один ряд с Олисеем Гречиным и Алипием Печерским. Ради этого я, пожалуй, мог бы прикопать прах Пети Царя хоть под Кремлёвской стеной.

Зайдя в сторожку и закрыв за собой на старый ключ ещё более старую дверь, я сел на кровать. Узкая, мама называла такие "де́вичьими", койка охнула и качнулась. А из-под подушки мне прямо к руке скользнула по шерстяному одеялу шкатулка из императорской яшмы. И снова приковала внимание, словно перепляс цыганских юбок или кружение зонтика с гипнотической спиралью на куполе, как в каком-то кино. Я замер, вновь пытаясь поймать береговую линию, как будто был капитаном каботажного судна. Или тем пареньком, что в старом фильме поднял на крыло самолёт, в который перед этим втянул изорванного акулами отца. Выполняя его хриплые команды, отдаваемые в полузабытьи, глотая злые горькие слёзы, мальчик довёл самолёт до места назначения. Там ещё песня была в том фильме, я часто вспоминал её за последние полгода, сидя под землёй и рисуя простым карандашом в блокноте прошлое, вместо того, чтобы строить своими руками вокруг настоящее и, возможно, даже будущее. И всем там, в той песне из кино, да и, впрочем, везде, действительно не было никакого дела до меня. А мне — до всех до них.

Сейчас я чуял, не знаю, сердцем ли, печенью, душой, в которую особо не верил прежде — нужно вытащить перстень из-за иконы и надеть его на палец. На указательный палец правой руки, на его место, то, где он был тысячелетиями. Менялись века и эпохи, правители и даже Боги. А он, чудесный сплав золота и серебра с жутковатым камнем в центре, менял отца на сына. Из века в век. До той поры, пока не оказался запертым в гипнотической шкатулке, в гробнице из драгоценного чёрно-золотого мрамора среди белых саркофагов мёртвых властителей. Не такой, как все. Тот, о котором вряд ли знал хоть кто-то из живущих ныне, раз меня до сих пор не пришли брать. Ещё вчера я грешил было на тайных старообрядцев-уголовников, но сегодня передумал. Рассчитать, что из сотен напольных плит собора пьющий сторож полезет именно под ту самую, было невозможно.

Я положил икону прямо на одеяло. Под ней поместил ларчик, продолжавший чаровать-запутывать движением узоров, как на мыльных пузырях или на заставке одного древнего музыкального проигрывателя для компьютера. У меня был такой в детстве, на первом компе, Винамп назывался. Там была какая-то кнопка, нажав на которую на экране расцветали психоделические цветы, двигавшиеся в такт игравшей музыке. Тогда, в девяностых, вокруг было много ярких красок. Но на пируэты чудо-цветка можно было смотреть долго. И бесплатно.

Понимая, что не имею ни малейшего представления о том, что, как и зачем делаю, не зная, что ждёт меня впереди, я надел на палец перстень. И глаза сперва ослепила вспышка, будто в шкатулке кто-то поджёг магний, как в старом фотоателье начала прошлого века. А потом рухнул мрак. В котором на меня с прежним состраданием и, кажется, соболезнованием смотрели Спаситель и Богородица. И стоявшие подле Их престола несвятые князь-воин и инокиня. А на самой границе слуха, или даже за ней, прозвучал тот самый звук — не то звон, не то стук, не то звяканье, с каким остывает раскалённый металл. И перепуганное ухо уловило звуки новые. Негромкий треск костра. Всхрапывание коней. Шёпот леса в холодных осенних ветвях, шелестевших остатками листвы.

Нос почуял запахи, каких совершенно точно не было и не могло быть в тёмной сторожке на Заячьем острове. Мокрые шерсть и кожа. Железо и ржавчина. Смола и мёд. Пот, людской и конский. Запахи доносил тот самый ветерок, что гладил, убаюкивая, по озябшим веткам ночной лес. Вместе с ароматом костерка, от которого, кажется, становилось теплее на душе. Телу, одетому и укрытому, тепло было и так.

Ощущения пришли чуть позже. То самое укрытое тело, вроде бы вполне привычное и от этого не воспринимавшееся как-то чуждо. Так, как кожа поддоспешника. Как седло под головой. Как левая рука, которую я не чувствовал. Как мягкие, тёплые, но словно безжизненные волосы под правой ладонью, гладившей по голове ту, что отлежала левое плечо. Не шевелясь, как мёртвая.

От княжьей подводы до ближних ратников, сидевших у костерка, было две полных сажени. И на еле слышный шёпот Деваны не повернулся ни один из них.

— Получилось у меня, родной мой. Не напутала я, не позабыла науку старой Лаймы, — голос, звучавший в ночном лесу не громче кошачьего вздоха, заставил меня дёрнуться. Она молчала весь путь от самой Утены.

— Не двигайся, Дом, — имя, которым звала меня только она, моя Дева, пригвоздило к медвежьей шкуре будто рогатиной.

Этого бурого людоеда я взял три зимы назад. Жена передала вести от дальних родичей, что на границе с землями русов, на берегу Свири-озера, там, где я выстроил замок рядом с древним капищем Перкунаса, которого тамошние вепсы называли Юму, видели шатуна. Пропадал скот, люди. Когда я приехал, в лесном хуторке со странным названием Федевичи стоял скорбный плач, разносившийся над озёрной гладью далеко. Дикий великан убил ребёнка, сироту-пастушонка, что отправился в лес надрать лыка. Мы вытропили его за два дня. Матёрый, старый, хитрый, как бес-Велняс* или латинянин-католик, убийца затаился в овраге с пятью выходами. Будто зная, что нас было мало, мы не могли обложить их все. Поселян, рвавшихся мстить с косами и вилами, я не брал. Не дело подвергать опасности тех, кому давал клятву служить и защищать.

* Ве́лняс (вяльняс, ве́линас, велнс, Велс, Виелона) — в балтийской мифологии противник громовержца Перкунаса, в язычестве был богом загробного мира, после христианизации населения региона его образ демонизировался и слился с чёртом.

— Скажи своему волку, что зверь выйдет на него закатной тропой, — раздался скрипучий голос, заставивший меня вырвать меч и отшвырнуть Девану себе за спину, едва не сбив её с ног.

Из-за старой раскидистой ели вышла гнутая в дугу старуха с длинными седыми волосами. Крючковатый нос, косматые брови, морщины, что делали её лицо похожим на храмовую мозаику — всё было неровным, кривым и каким-то пугающим. Прямым в её образе был только длинный посох, казавшийся чужим. Из какого-то дерева, смотревшегося в лучах восходившего Солнца красным, как тихая кровь.

— Благодарствую за совет, бабушка, — поклонилась до снега жена, бросив на меня странный взгляд. Склонился и я, убрав оружие.

— Обезумел от крови медоед. Не остановился на овцах да коровах. Живую душу отнял, чистую, светлую, — скрипела старуха, говорившая, кажется, сама с собой. — Не остановится и теперь. Сегодня Мара заберёт его жизнь вот этой железкой.

Кривой, как клюв сокола, палец указал мне на пояс, туда, где висели ножны.

— Из шкуры постель сделайте. До той поры, пока на ней засыпать и просыпаться будешь — не видеть вам горя и беды.

Бабка шагнула обратно под ветви, медленно. Девана рванулась за ней, отмахнувшись от меня, знаками дав понять, чтобы дождался её здесь, не приближаясь.

Старую ведьму звали Лаймой, как нашу богиню Судьбы и Счастья. Медведь вышел из леса точно там, где она предсказала. И был убит, а из на совесть выделанной шкуры благодарные селяне сделали дивное покрывало, сохранив как-то на ней и когти, и зубы, а вместо глаз поместили в пустые глазницы большие, по размеру, куски янтаря. Подарок вышел дорогим, поистине княжеским. Солнечный камень, как узнал Лукас, им дала сама Лайма. А Девана три года каждое лето приезжала со мной в те края, учась у старухи древнему ведовству. До той поры, пока не уехала на похороны сестры. Забыв в спешке взять постель из старой мягкой шкуры.

— Я ухожу, родной. Я не могу жить, зная, что не сберегла жизни в себе, что чести твоей уроном стала, что не понесу больше. Не говори ничего, не надо. Это воля Богов. Они не повторяют дважды. Лайма говорила. — и она остановилась перевести дух. Хотя голос звучал едва слышно и дыхания не улавливало даже моё чуткое ухо воина. Молчал и я, ощущая, как начинает холодить грудь изнутри предчувствие неизбежной страшной беды.

— Ты будешь жить. Не вздумай пойти за мной. За тобой те, кто верит в тебя и верен тебе. За ними — их дети, что верят родителям... и тебе. Над тобой Боги, и Они тоже верят в тебя. На роду́ твоём много славных деяний. Если ты не подведёшь Богов, не предашь Их веры в тебя, то я вернусь. Ты узнаешь меня в чужом теле. Если не позабудешь к тому времени свою Девану.

— Никогда... — едва ли не на вдохе шепнул я, но она чуть качнула головой, и я замолчал.

— Жизнь длинная, Дом. Наука старой Лаймы позволила призвать душу твоего потомка из неведомых далей грядущего. Он знает наперёд всё, что ждёт тебя. Или почти всё. Знает чудеса и тайны будущего, то, о чём нам на своём веку не узнать ни за что. Он не заменит той доли твоей души, которая отлетит к Богам вместе со мною. Но сможет помочь. Если ты найдёшь способ принять его, как гостя, как друга, ужиться с ним. Страшно, когда две души в одном теле сварятся.

В одном дальнем монастыре я видел такое. Заточённый в келье грешник, которого привезла связанным по рукам и ногам перепуганная до смерти родня, бился в колодках, ругаясь сам с собой. На разные голоса. Сам спрашивал, сам отвечал, сам перебивал и сам же грязно лаял в ответ. Это и впрямь смотрелось очень тревожно.