Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 12)

— "Мудрейший" или "очень умный", — невесело усмехнулся хозяин тела. — От нашего daug, "много", и mantus "умный".

— Доброе имя, — подумав, продумал "вслух" я.

— Откуда ты?

— Россия. Русь, то есть. Сейчас, если я верно понял, осень 1264 года. Получается, я из Руси, которая будет через семь с половиной веков, — "вслух" это звучало невероятнее и страшнее, чем "безмолвной мыслью".

— Долго. Крепкое племя эти русы. А кто там у вас правит Великой Литвой? — явно без интереса уточнил он.

— У нас нет Великой Литвы. Через три сотни лет она объединится с поляками, с ляхами, и станет зваться Речью Посполитой. Через пять — станет протекторатом Руси. Это... — я хотел было пояснить.

— Я знаю значение слова "протекторат", — сухо перебил предок. Сам себя, один внутренний голос другим.

— Соболезную твоей утрате. Она была хорошим, светлым человеком, — набравшись смелости, через некоторое время "заговорил" я.

— Я не готов пока к тому, чтобы говорить о ней, Тимофей, — резко оборвал меня он. А тело наше вздрогнуло.

— Прости. Хочешь, расскажу о том, что помнят в моём времени про тебя?

— Не уверен. Последний год выдался тяжким на испытания. Трудно думать о будущем, когда в настоящем столько неопределённого.

— Тоже верно. Но определённости не будет, пока не будет действий. Они и есть то, что определяет ход событий, — вырвалась у меня неожиданно фраза Учителя, Севы Васильевича.

— Хорошо сказано. Согласен. Пойдём, Тимофей, повечеряем. Покормим... нас, наше тело. Оно, выходит, теперь как балаган на торгу, а мы в нём, как два менестреля, — безрадостно предложил Доман.

— У нас есть поговорка, присловье: "одна голова — хорошо, а две — лучше", — подумав, ответил я. — А ты, выходит, теперь дважды Даумантас.

— Ладно. Раз от скромности нам с тобой не помереть, то и от голода не стоит пытаться, — хмыкнул он. И поднялся, бросив последний долгий взгляд вниз, на водную гладь, с которой смотрели друг на друга белые лебеди.

— Доман, дозорные говорят — впереди, в полудне пути, разъезд русов. Псков знает, что мы идём, сторожится, — сказал, подъехав ближе, Лукас, перебросившийся парой фраз неслышно с вернувшимися воинами.

— Псков сторожится со всех сторон, — ответил князь. — А мы не так страшны, как их враги с севера и юга.

— Как будем выходить? Может, дары вперёд пустим? — предложил старый друг, оглаживая бороду. Под неё уходил шрам на левой щеке, а за ним тянулась седая полоса. Им с Доманом было почти по три десятка зим, но седины в волосах и бородах хватало у обоих. Хоть она и не бросалась в глаза так, как у тёмных или русоволосых.

— Псковичи уважают силу! Надо выехать с оружием наготове, — предложил Раймо, молодой и горячий.

Оба они смотрели на князя, ожидая решения.

"Что скажешь, Тим?" — обратился ко мне Доман. Вчера перед сном, когда давно успокоился наш "табор", мы продолжили внутренний диалог. Получилось уже чуть лучше, и мы решили называть друг друга так. "Дом" — как звала его любимая, и "Тим", как меня называла мама.

"Я никогда не водил войск, Дом", — честно признался я. "Но, думаю, правильнее поговорить со псковским вечем. Самые важные решения принимает оно, а не князь или посадник — не знаю, кто у них там сейчас".

Он смотрел в мою память так же, как я недавно слышал легенды о древнем предке в его собственной. Как-то умудряясь выбирать те сведения, которые по моему мнению ничего не значили. Но то, что не имело значения для реставратора, было важным для воина.

— Идём открыто, не таясь. Мечи в ножнах на поясах и при сёдлах. Мы здесь не за тем, чтобы угрожать им, но и не для того, чтоб просить милостыни. Отправь того, что лучше прочих знает их речь. Пусть скажет: "Князь Доман из Утены идёт во Псков с миром. Просит говорить с вечем", — велел князь.

Лукас кивнул согласно и подал коня левее, подзывая одного из конных ближе.

— Надо было силу показать, — недовольно буркнул Раймо.

— Когда ты поведёшь три сотни душ прочь от родного дома, и среди тех трёх сотен будет меньше трети воинов, вот тогда и станешь показывать силу, — спокойно отозвался Доман. — Но пусть Боги никогда не доведут тебе такого.

— Прости, княже, — виновато склонил голову молодой воин, помолчав и явно обдумав сказанное. Умеет учиться, справным десятником станет, а то и сотником. Если доживёт.

Вымотанное за день сознание князя вчера погасло почти на полуслове. Тело крепко спало, а я пытался понять, что же произошло. Я оказался в XIII веке, в этом не было сомнений. Я точно знал и помнил детали и нюансы: холодное оружие, доспех, конская упряжь, одежда. Всё выглядело именно так, как, наверное, должно было выглядеть новым, а не пролежавшим в тайниках и подземных кладовых семьсот лет. Но создать что-то подобное в моём времени было очень проблематично. Меня заносило пару-тройку раз на сборища всяческих реконструкторов, старавшихся воссоздать то или иное сражение или историческую личность до мельчайших подробностей, до самой последней бусинки и заклёпочки. Все в один голос жаловались на то, что найти кожу, выделанную по методикам даже пятнадцатого века очень сложно, только если делать самим. И железо было совсем другим, если только не варить и ковать его самостоятельно. Но тех, кто знал, а главное — умел такое, были редкие считанные единицы. Остальные, как почти все в моём времени, довольствовались покупным. Как тот толстый боярин из детского мультфильма: "Построишь? - Куплю!".

Люди говорили на смеси литовского, вепсского и старорусского, которую я чудесным образом понимал и даже мог поддерживать беседу. А ещё знал польский, шведский, немецкий и, кажется, финский, но самую малость. Читал по-гречески и латыни я ещё с университета, а Дом, оказывается, учился этой премудрости при храме. Если задаться целью, я бы, наверное, отыскал интересные несоответствия в древних языках, и они, вероятно, могли бы мне позволить защититься с кандидатской. Вот только лингвистом я не был. Был художником-реставратором, и неплохим, как говорили. А стал князем-изгоем, который с горсткой воинов, пусть и очень хороших по здешним временам, искал нового места в мире. И просто мира, пожалуй, хоть и был готов к войне. А я твёрдо знал, что миром тринадцатый век Святую Русь не баловал.

Всё вокруг было слишком живым, настоящим, как и князь, которым я стал, пусть и как-то непонятно, частично. В книжках такого не писали. Там было просто: ты попадаешь — все знания и навыки реципиента становятся твоими автоматически, закон жанра. Видимо, меня занесло в какой-то другой жанр. И доступ к памяти Довмонта я имел только тогда, когда он сам этого хотел или не ограничивал его. На безумие, кОму, бред, галлюцинации и прочие горячки это тоже не походило совсем. Даже невозможная история о старой ведьме Лайме и о том, как именно её наука позволила мне попасть сюда.

Я точно знал, я чувствовал, что моим билетом на экспресс в XIII век был перстень со странным гербом. Для моего времени странным, для Домана это был родовой символ, пришедший от пращуров. Которые жили и правили на этих землях столетия назад. Когда мы попробовали стащить украшение с пальца, то почувствовали оба: снимем — разойдёмся. Не знаю, как именно, но это было ясно предельно, а для меня ещё и страшно. Воин привычно боялся понятного — бесчестия, поражения, потерь. Но перспективу отпустить часть души, которая ещё не известно, вдруг что-то из здешнего князя за собой утянет, признал не лучшей. Мы решили перстня не снимать. Наверняка князь справился бы и без бестелесного советчика из хлябей грядущего — я точно это знал, я читал и видел свидетельства этого своими глазами. Но нарушить данную клятву, даже в мелочах, было для него недопустимо. Я понимал, что в этом времени слова "Честь" и "Правда", да и вообще любые слова, значили гораздо больше. Пусть, к сожалению, уже и не для всех. Но старые правила князя-беглеца были для меня гораздо ближе, чем предательство Гербеня и подлость Миндовга. Король уже заплатил за всё вспоротым брюхом и отрубленными на его глазах головами сыновей. Его голова, кстати, тоже недолго гостила на жирной дряблой шее. Все три остались в Утене, залитые мёдом, в подвале замка, в тайном отнорке, найти который могли, наверное, только сам князь, Девана и Лукас. Впечатлённый кузнец сделал печатку, а рисовальщики украсили щит. Вышили эмблему и на плаще. Если бы не срочная необходимость спасать своих людей от гнева и ярости оставшихся слуг и воинов мёртвого короля — поехал бы к эпископу и заплатил за то, чтобы в гербовник внесли новый герб: Человечья голова, рода Довмонтова с земель Утены, что в Нальшанах. Но епископ сидел в замке у Гербеня и ел у того с руки. А я был уверен, что рано или поздно голова моего бывшего сюзерена станет четвёртой в подвале. Вернее, убеждён был князь Доман. А я, Тимофей Позёмов, просто ощущал эту его уверенность. Но сомнений, чувствуя решимость и твёрдую волю князя, не испытывал. А знания истории говорили мне, что именно так всё и будет. Сперва Псковское войско вычистит Нальшаны, вынудив Гербеня бежать, бросив остатки своих воинов и людей. Потом жена и дети его будут чудом спасены князем из пылавшего здания Старого Города и отправлены во Псков. О дальнейшей судьбе ни их, ни самогО вероломного негодяя, я не знал. И у нас на двоих оставалась только железная уверенность в том, что голов в подвале станет больше. Потому что прощать предателей, убийц и подлецов нам не велела честь. Одна на двоих, как и жизнь.