Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 11)

— Но ты сильный, Дом. Ты должен сладить. В тебе живёт каждый из твоих предков, и каждый из тех, кто придёт в мир после тебя. Семя твоё сильно, как и дух. Я верю, что новое тело, в котором я вернусь к тебе, тоже родит тебе сына. Жизнь вечна, Дом. Новые люди и Боги приходят на смену старым. Старые передают опыт и мудрость. Счастье, если новые принимают те дары. Горе, если отвергают.

Голос, и без того почти беззвучный, начинал прерываться, и часть сказанного приходилось додумывать, не слыша. Но я любил её, мы смотрели в одну сторону и говорили на одном языке, даже если говорили на разных, как в самом начале. Я понимал, что слышу последние слова и последнюю волю моей богини. И прижимал её к себе, зная, что не смогу удержать.

— Помни то, что говорил твой пращур. Отмщённая душа возродится вновь. Богам всё равно, как мы называем Их. Они не хвалятся друг перед другом Своими победами. Любовь — вот то, что роднит Их и нас. Можно петь в храмах с высокими сводами. Можно плясать в дубравах. У святых камней. У вечных родников. Имя — не главное, Дом. Суть важна. Только суть. Дождись меня, родной.

Девана вздрогнула. Раз. Другой. Третий. Но дрожь пронзала уже не её тело, а моё. Наше общее с князем-воином, на плече которого лежала мёртвая жена со спокойной улыбкой на белом лице. Глаза её смотрели прямо в наши, но только нашей богини там, позади них, уже не было. В чёрных огромных зрачках одна за другой гасли искры. То ли отражения дальнего костра, то ли сокрытые за ветвями и облаками звёзды, видеть которых она не могла. Отсюда — не могла. Но сейчас душа её, наверное, шла или летела по ним или над ними. А я лежал внизу, бесконечно далеко от неё, не в силах отвести взгляда от глаз любимой, что будто становились матовыми. Гасли. Я спас её тело. Я отомстил за неё. Но не удержал. Не сумел, не знал, как. Князь Доман прижимал мёртвой левой рукой мёртвое тело жены, бессильно пытаясь вернуть в неё тепло, дух, жизнь. Правой рукой зажимая себе распахнутый в беззвучном крике рот. Не сводя глаз, которые резало от сухих бессильных слёз, с её зрачков. В которых догорели последние звёзды.

Боль. Неожиданная, снаружи. Совершенно несоизмеримая с той, что рвала и выворачивала наизнанку душу изнутри. Но именно она, та малая боль, отвлекла и будто отрезвила. Старый родовой перстень, повёрнутый камнем внутрь ладони, как всегда на ночь, порвал верхнюю губу, что ладонь прижала к зубам, не чувствуя меры. Древний герб, помнивший ушедшие века, снова причастился крови, на этот раз не вражьей. И будто волной тепла окатило тело, начиная с указательного пальца правой руки. И я глубоко, судорожно глубоко вдохнул зябкого предутреннего осеннего воздуха. Поняв, что больше ничего не могу изменить. Могу только сдержать данное, хоть и не сказанное вслух, слово. Дождаться её.

Высокий Трувовров крест стоял на холме, который местные звали Жеравьей горой. Справа под ней били те самые Словенские ключи, до которых я не довёз её живой. Слева и позади доносились приглушённые лесом звуки жилья. Там стояло городище, в которое мы не заходили. Парни купили припасов на последний отрезок пути, и дров, чтобы не рушить здешний лес, не злить Богов.

На самом краю горы, там, куда Солнце заглядывало ранним утром каждого дня, сложили костёр и проводили княгиню Девану так, как было до́лжно. Дым, уносивший, как считалось, её душу, провожали и будто поддерживали, не давая ветрам разметать его над горой и озером, голоса. Древние, как мир, песни упреждали Богов о том, что шедшая к Ним была без греха и упрёка. Что жила в мире и добре.

К родникам спустились все наши. Местные рассказывали им негромко, чтобы не тревожить духов, о том, какая из вечных струй от чего помогала. Воистину святое место — из стены земли и камня текли-журчали бесконечные серебряные нити, даровавшие избавление от хворей, силу, мудрость, отвагу. Я был здесь раньше. То есть позже, в двухтысячых. Но тогда говорили о том, что ключи сами определяют, чем наделить просителя. И если тому повезёт отпить и умыться из нужного, сердцем почуяв, какая из двенадцати струй поможет — желание сбудется. Здесь, в XIII веке, этого "шифрования-кодирования", судя по всему, ещё не было. У щедрых потоков здоровья и удачи стояли молчаливые очереди. Тоненький ручеёк мудрости тёк свободно, вокруг него не было ни толп, ни единой души вообще. Князь к родникам не подходил. Он сидел на высоком холме, где за спиной у него возвышался Трувовров крест, справа оседала земля на малом кургане, который он сладил один, своими руками. А прямо перед глазами, под высоким ясным Солнцем, покачивалась далеко внизу, на глади Живого озера, пара белых лебедей.

Доман молчал. Я, как ни странно было это ощущать, знал, что он здесь, рядом, внутри тела, ставшего общим. Будто мы стояли рядом, плечом к плечу. Но в тишине. Вполне понятной над свежей могилой. Или курганом, как сейчас. Я чувствовал, как хотел он лечь на дёрн, что бережно уложил сверху, на тёплую от недавнего огня землю. Как хотел в последний раз обнять Девану, ушедшую от него на небо. А больше не хотел ничего. Ни говорить, ни петь на тризне, ни идти ко Пскову, продолжая путь, который отнял у него любимую. Ни жить. Но данное слово, как каменный якорь с лодий русов или драккаров северян, держало его здесь.

Он дал клятву. И он должен был сдержать её.

Глава 6. Берег левый, берег правый

— Доман... княже... — голос Лукаса будто разбудил его.

Тело, подчинявшееся только что мне, пусть и в простых мелочах, вроде отогнать сонную муху от лица, прищуриться от смотревшего справа Солнца, снять осторожно, двумя пальцам, муравья с носка сапога, повернулось на звук без моего участия. Князь смотрел на ближника, старого друга, молча, тяжко.

— Если сегодня двинемся дальше, припаса хватит. Если ещё на день останемся — надо послать ребят на торг. Местные дают добрую цену, не наживаются, — проговорил он, отводя глаза.

Ладони, мозолистые и жёсткие, провели по лицу, по скорбной каменной маске на нём. Зацепившись перстнем, гладким, казалось бы, за недавнее рассечение на верхней губе. "Сечка" — так их называли на секции, куда я ходил в школьные и университетские годы. Внешняя малая боль снова отодвинула внутреннюю. Надо было думать. Надо было принимать решения, за себя, за людей, доверивших мне свои жизни и жизни своих детей. То есть князю Доману из Утены, конечно. Внутри которого был теперь и я, Тимофей Позёмов, реставратор, археолог и историк. Готовый поделиться всем, что знал. Дождавшись того времени, когда Дом будет готов говорить со мной.

Князь вздрогнул и скрипнул зубами, заставив Лукаса в тревоге вскинуть на него глаза. Друг не знал и не мог слышать имени, которым я про себя назвал Домана. Имени, каким до меня его называла только Девана. Каким-то невозможным чудом оставившая меня на том месте в душе воина, которое занимала сама. Желавшая заполнить пустоту в ней. Но пока душа явно не была готова к такой замене.

— Тронемся завтра на восходе, — слова неизвестного мне наречия слетали с языка легко, как родные. Только звучали хрипло, сдавленно. Будто на горле сжимало клешни какое-то тёмное чудище, мешая дышать и жить дальше. Всплыли в памяти истории, звучавшие на этом же языке, слышанные в раннем детстве. О древнем предке, жившем выше по течению Даугавы, том самом, которого помянула перед смертью не дождавшаяся рассвета жена. О том, кто не боялся ни чудищ, ни Богов, ни людей.

— Скажи, пусть проверят подводы. Надо заменить ободья на двух или трёх — не доедут. И дёгтя не жалеть на оси. Скрипят так, что мёртвого подымут.

На последних словах князь повернулся к кургану и сглотнул. Будто извиняясь за сказанные бездумно слова, за неуместное сравнение. Не поднимет тот скрип мёртвую. А вот выдать отряд за пару-тройку вёрст по звонкому холодному воздуху сможет запросто. Хотя какой там отряд? Табор. Дети, бабы, старики на телегах, воины в сёдлах. Ушедших из Утены на северо-восток было семьдесят восемь человек, вместе с самим Доманом. Верные люди, умелые бойцы. Эти могли двигаться по лесам и полям бесшумно, по-волчьи. Кожаные торбы, надетые на копыта коней, превращали стаю в призраков, что мчались утренним туманом, словно души мёртвых. Да что ж такое-то снова! Разум будто отказывался находить другие сравнения, всё сводя в могилу. Права была Дева, нельзя стоять на одном месте. И за ней идти тоже было нельзя, хоть и рвалась душа.

— Сделаю, княже. Пойдём, там парни ухи наварили... — как-то удивительно робко предложил Лукас.

— Сейчас приду, — кивнул Доман, продолжая смотреть на курган. Но говоря уже не с ним. Не с ней...

Солнце садилось за спиной справа. Наша длинная тень, почти такая же, как от высокого каменного креста на древней могиле древнего воина, уходила, падала вниз по склону гору к воде. На которой так же плавала та самая пара лебедей.

— Назови своё имя, — голос, не прозвучавший в вечернем розовом багрянце, оставшийся внутри, едва не испугал меня.

— Тимофей, — мой собственный, тоже внутренний, казался неуверенным.

— Ромейское. Значит: "почитающий Бога", — равнодушно констатировал князь.

— Верно. А что означает твоё? — наверное, нужно было спросить о чём-то другом, но о чём именно — я не придумал.