Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 3)
— Позёмов Тимофей Иванович, — как-то странно, вроде бы утвердительно, но с некоторым сомнением, озвучил полные мои ФИО седой.
— Да, это я, — сделать важное и солидное лицо не получилось. Когда поднимаешь к губам рюмку в подобном антураже, это в принципе довольно сложно, наверное.
— Лучший ученик Севы Возчикова, реставратор от Бога, а теперь смотритель Петропавловского собора и Великокняжеской усыпальницы, — он продолжал шуршать своим крупнозернистым голосом, будто читал выписку из личного дела. Или уголовного, принимая во внимание то, что на руках его, лежавших на столе передо мной, перстней оказалось больше, чем я заметил сперва. И один занятнее другого.
Спонтанную лекцию о значениях нательной живописи в среде люмпенов и представителей криминалитета старой формации где-то в начале двухтысячных я услышал от Учителя. Тогда к раскопкам и работе во Пскове стали проявлять интерес очень разные люди. И Возчиков рассказал ученикам, среди которых были и молодые парни, и мужики в возрасте, о том, что значат те или иные картинки на живых людях. Было очень интересно и крайне поучительно, как и всё из его уст. А параллели между наукой, религией, эзотерикой и графикой придавали словам дополнительный вес и интригу. Кто-то из слушателей, кажется, кандидатскую потом защитил о символизме лагерных наколок и их связях с изобразительным искусством со времён наскальной живописи.
— Смотритель, да, — кивнул я. Думая над тем, не будет ли бестактным в данной необычной ситуации доесть начатый бутерброд с килькой.
— Что ж за собой-то не смотришь совсем, смотритель? — как-то укоризненно прогудел серо-стальной. И от его тона теперь звякнула, кажется, пробка в графине. Я вздрогнул, а он продолжил:
— Он это, Михалыч. Гляди-ка вон.
Его рука, на кисти которой скорее угадывалось, чем виделось чётко, восходящее над морем Солнце с надписью "Север", подвинула и повернула к седому мой блокнот. Одновременно поднимая за кончик карандаш, заложенный между страницами. И открывая набросок той самой иконы, которую я почему-то так часто вспоминал последнее время: Богоматерь Всецарица, Панахра́нта по-научному, сидящая на троне с Младенцем Христом на коленях. И две фигуры слева и справа от неё, мужская и женская. В тот раз, увидев рисунок на столе Учителя мельком, я не смог различить надписей над ними.
— Вижу, что он, — прошелестел седой Михалыч. И неожиданно, удивив меня крайне, перекрестился двуперстно, глядя на набросок. — Мастерская работа. Никогда бы не поверил, не увидь своими глазами. Не похож ты на художника. Тем более на иконописца.
— Я не художник, — буркнул я, привычно за годы отвечая на один и тот же вопрос. — Я реставрирую, а не пишу сам. Реставратор не творец, а слуга. Он не создаёт новое...
— Он возвращает подлинное, — прошелестел седой. Чем добил меня сильнее, чем мог бы стальной при помощи заточки.
Эту фразу очень часто повторял Учитель. Я дал ему клятву тогда, что продолжу возвращать людям то самое, подлинное. Но откуда об этом мог знать старый уголовник?!
Я моргнул, так и не поняв, что послужило причиной. Не то сам вздрогнул от неожиданности, не то весь этот питерский подземный филиал преисподней вздрогнул вместе со мной. Проваливаясь в подлинное прошлое. И будто холодом обдало, зимним, ночным, когда глянул случайно на круглую пробку графина. Вместо антиподов оттуда на меня смотрел я сам. Но почему-то в островерхом шлеме, кольчуге и с бородой.
Глава 2. Последняя воля Царя
Кони летели по улицам, грохая и гремя копытами по деревянным мостовым, трещавшим и рассыпавшимся от ударов в щепки. Пали одновременно восточные и южные врата, полыхали над городом четыре башни из семи. Оставшиеся три пока дымились, но ветер, который будто внёс воинов в захваченное логово врага, уже раздувал огни и на них. С визгом и криками спасались из-под копыт жители, горожане и те, кто хотел найти убежище за высокими и толстыми деревянными стенами Старого Города.
— Гляди, княже! — крикнул на скаку Лукас.
И острие атаки, безжалостного меча, которым была сводная дружина из своих и псковских, свернуло за один из высоких домов. Оттуда тоже валил густой дым, хоть ни одной стрелы огненной сюда, в самое сердце Ковно, долететь не могло никак.
Всадники слетали с коней, рассыпаясь полумесяцем, привычно обегая взглядами окна и крыши. Но защитников не было. Те, кого дорубали-достреливали на стенах крепости, были последними. Ради кого, зачем они отдавали свои жизни там?
— Помогите! Спасите ради Бога, ради всего святого! — долетел из горевшей постройки сорванный женский голос.
— Лукас, кошки с распорками в окно, вырвать стену тремя конями, — приказал князь.
— Вдруг ловушка? — выдохнул тот, рукавом утирая с лица чужую кровь. Но наткнулся на взгляд вожака и тут же метнулся к стене, из узких маленьких окон на которой валил густой дым.
Кошки, кованые крюки, вроде морских якорей, и привязанные к ним аршинные дубовые доски нашлись мигом. Хрипевших и приседавших от страха близкого огня коней подвели, когда толстые пеньковые верёвки зазмеились прочь от стены. Воины вскочили в сёдла, переглянулись и разом крикнули, ударив коней пятками. В два прыжка могучие звери набрали скорость, рванув с места. Одна из верёвок не выдержала, лопнув. Конь, тянувший её улетел птицей, взвился на дыбы и обиженно заржал, когда всадник осадил его. Но хватило и двух оставшихся. Стена со скрежетом подалась, брёвна выскакивали из пазов в углу, открывая проход внутрь. Откуда потянул не только дым, но и показались языки пламени.
Четверо воинов, дождавшись, пока на них выльют по паре кадушек воды друзья, нырнули прямо в огонь, прикрывая лица рукавами. У них были в руках кожаные покрывала, тоже сырые. А к поясам на спинах крепились верёвки. С которых тоже сочилась вода.
Кашляя надрывно, из огня вытянули три завёрнутых в тёмную старую кожу фигуры. Две небольших несли на руках первые двое, пара последних тянула вдвоём третью. И для того, чтобы её вытащить, пришлось дружинным самим впрячься и разом рвануть за ближнюю к углу верёвку. За дымившимися чёрными спинами вылетевших из огня угол не выдержал и сложился внутрь, уронив крышу и подняв огромный рой искр над ней.
— Господи, святой Боже, Господи, — хрипел большой свёрток. Вокруг которого обливали водой чёрных воинов более светлые. Князь с коня посмотрел на Лукаса. Старый друг присел и развернул покрывало. За его спиной стояли дружинные, держа луки и самострелы так, чтобы любой чёрт, надумавший выползти из адского пламени, тут же провалился обратно.
— Доман! Хвала Всевышнему и Пресвятой Деве Марии, это ты! — простонала крупная, высокая и рыхлая светловолосая баба. С опалёнными бровями, одеждой и вся перемазанная сажей. Нет, не баба. Евпраксия, княгиня Нальшанская, жена врага.
— Где Гердень, тётя, — голос князя заставил даже верных воинов оглянуться, вздрогнуть или переступить с ноги на ногу.
— Бежал, Доман. Муж бросил меня и сыновей! Оставил на смерть в адовом огне! Его псы забили выходы, подпалили стены изнутри, а сами вслед за ним ушли подземным ходом, обрушив лаз, — задыхаясь и хрипя, ответила она. Каким-то звериным чутьём чудом спасшейся от лютой смерти в пламени поняв, что испытывать терпение племянника сейчас смертельно опасно. — Сжечь детей! Мразь, тварь, паскуда!
Ахнув и закашлявшись, она ползком бросилась к свёрткам, что развернули ратники. В одном тяжело кашлял парень лет пятнадцати. В другом бился в припадке другой, не старше двенадцати зим.
— Дева Мария, спаси их, убереги! — взвыла тётка. — Андреас! Витенас! Мальчики мои, детки!
По знаку Лукаса к младшему подбежал воин, на бегу вытягивая из торбы какие-то скляночки. Из одной влил несколько капель в рот мальчишке, с трудом разжав зубы. Припадок прекращался на глазах.
— Где выход из норы? — тем же мёртвым голосом спросил князь, глядя в пламя. От чего глаза его были страшными. Хотя нет, не от отблесков огня снаружи они пугали, а от полыхавшей внутри ярости, которая была сильнее пожара, угрожавшего городу.
— Там под землёй ловушки, Доман. Ловчие ямы, колья и брёвна на ремнях, — шептала Евпраксия, гладя по волосам успокоившегося младшего. Они плакали оба, как и подползший к ним покрытый сажей старший сын. Врага.
— Где? — увидев лицо племянника, повернувшееся от пламени к ней, княгиня ахнула и зажмурилась. И закрыла глаза пальцами, покрытыми копотью. Ногти были сорваны — она пыталась проскрести тёсаную дверь, чтобы спасти детей.
— Под самым берегом, напротив острова. Там всегда стоят лодки. Они, верно, уже вниз по Вилии спускаются... — она едва глянула меж дрожавших чёрных пальцев, как тут же ахнула и снова зажмурилась.
Потому что племянник, которого уже начинали называть "Русским демоном" оскалился, рыкнул на взвившегося чёрного жеребца — и они улетели с подворья. Только взметнулся светлый плащ за спиной князя. Кое-где щедро забрызганный красным.
— Да ты не менжуйся, реставратор, — прогудел великан. Удивив меня тем, что знал и использовал такие старинные и не самые распространённые слова. Я был уверен, что "не бойся" на их языке должно было звучать короче и грубее.
— Да я и не... вот это самое, — обозначил я руками нечто неопределённое, вполне похожее на "не менжуйся".