Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси (страница 2)

Историк, археолог, реставратор — это всё я, Тимофей Позёмов. Точнее, был. Да почти весь вышел.

Тогда я работал на раскопках Довмонтова города во Пскове. Продолжая дело, начатое Учителем, держа данную ему перед самой его смертью, шестнадцать лет назад, клятву: не бросать. В то лето ушла мама. Я вернулся в Москву, заниматься скорбными делами. Всё как-то на автомате, механически: морги, ЗАГСы, кладбища. Равнодушные и безразличные к чужому горю люди, будто с мозолью на душах. Или без душ вовсе. А потом приехал домой, взял полистать старый фотоальбом — и загремел с каким-то особо сложным инфарктом. А когда вернулся в маленькую почти пустую квартиру, понял, что вот-вот загремлю по новой. И начал искать спасения в традиционной, но, к сожалению, совершенно бесполезной терапии... Лёха, мой лучший друг, появился через пару месяцев проездом, грустно посмотрел на Позёмова, умницу и красавца, лучшего студента и лучшего ученика великого Возчикова. И забрал меня с собой в Питер. Вот натурально, как неживого: вывел или даже, честнее сказать, вынес из пустой квартиры, уложил в машину и доставил в колыбель революций. И пристроил сторожем при Петропавловском соборе, при усыпальнице. Пошутив неумело о том же самом: "Тебе же с покойниками привычнее, Тимоха. Там хоть при деле будешь".

Я вспомнил, как тепло и ласково всегда вспоминал Учитель о своих маме и бабушке. Он-то в людях разбирался, не то, что я. У него и друзей были сотни, если не тысячи. И измерялись не просто в людях, а в целых городах. Как он сам шутил, цитируя Пушкина: "Я числюсь по России". Его знали Суздаль, Кижи, Ростов, Новгород, Псков. Кажется, все поголовно, до последней собаки. Он дружил с артистами театра и кино, с режиссёрами, с космонавтами, с писателями, поэтами, художниками, с поистине великими людьми. С рыбаками и пасечниками, со священниками и гаишниками, с военными и уголовниками — с любым, показавшимся ему интересным, а главное честным, он легко находил общий язык. Я так и близко не мог.

Как говорил один литературный герой, даль моей профессиональной и иной-прочей карьеры виделась мне совершенно отчётливо. Ещё месячишко — и даже Лёха из своего Смольного не сможет удержать меня на непыльном месте. Выпрут меня, сизокрылого, на улицу, и пополню я собой бесчисленную армию вежливых, но основательно траченных жизнью граждан-петербуржцев "в относительно чистом". Тех, кто может смущённо попросить составить им компанию за соседним столиком на трёх или даже семи языках. И в процессе потребления будет способен поддержать беседу на практически любые темы, от энтомологии до поздних вагантов, от органной музыки до металлургии, на вполне энциклопедическом уровне. А потом — Северное кладбище в Парголово или новое Колпинское, где хоронят неопознанных. Краски, начавшие стираться в одной столице, сотрутся до чистого холста, до савана, во второй. И всё, здравствуй, сосновая жилплощадь. И ни единая живая душа через месяц не вспомнит о Тимофее Позёмове, ушедшем под землю окончательно.

Бармен, вернее, барвумен, а ещё точнее — буфетчица, монументальная Лариса, вдруг замерла. Она, та, которую если не откровенно боялись, то вполне уважительно опасались все, от постоянных посетителей до тем более единичных случайных гостей заведения, возвышалась над прилавком-стойкой испуганным сусликом. Пусть и размером с моржа. Она, в вечной грязноватой наколке на не менее вечных пергидрольных кудряшках, тоже будто из восьмидесятых, смотрела маленькими свиными глазками на дверь, лязгнувшую капканом. За спинами двоих, для этого места и времени, царивших под землёй, смотревшихся неожиданно чуждо.

Тут подошли бы работяги с арматурного завода или инженеры с Ленполиграфмаша. Крепкие ребята в спортивных костюмах или мужчины в причёсках, где геля больше, чем волос, и в малиновых пиджаках. Но вошли эти двое. Один, стоявший позади, едва не упирался серо-седым ёжиком в потолок там, где и я, почти двухметровый, проходил не пригибаясь. Глаза его, водянисто-серые, похожие на неверный весенний лёд, осматривали полумрак полумогильного, то есть полуподвального, полукафе, как самый современный сканер. И если я мог предположить, какие клейма стояли на кирпичах за кафелем, то этот, пожалуй, точно знал, где у человека лежат деньги, и куда нужно ткнуть заточкой, чтобы их забрать, не сильно запачкавшись.

Второй был значительно ниже, но его взор катился по залу, как облако хлора. Все, кто встречался с ним глазами, переставали дышать. Он был совершенно седым, причёску имел ту, что в моём детстве звали "Полечкой", руки держал в карманах явно дорогого пальто. На том виске, что был ближе ко мне, у него был старый шрам, заметный даже под волосами. А ещё ушная раковина с той стороны была отрезана точно по линии этого шрама. Почему-то это купированное ухо делало его похожим на алабая или кане-корсо. В той части, что этот в пальто тоже явно мог быстрее, чем за секунду, превратиться в застывшую в прыжке тень, что легко перегрызает любые гло́тки. Взгляд его глаз, тяжкий, свинцово-серый, наверняка мог определить не только где у человека лежат деньги, но и сколько их там, до рубля. И, ощутив такой на себе, очень хотелось отдать всё, не дожидаясь заточки от громилы, стоявшего чуть позади.

Таких персонажей в этом подземелье я не видел ни разу. Я их и наверху-то не встречал, наверное. А вот Лариса, которую старожилы и завсегдатаи заискивающе звали тётей Ларой или даже мамой Ларой, впервые на моей памяти так долго стояла на одном месте без движений и звуков. И будто бы даже стала поменьше в размерах.

Пара неожиданных посетителей прошла несколько шагов, отделявших дверь от прилавка. Я в это время снова взялся за круглую пробку, старательно пытаясь не поднимать глаз. Мои рост и внешность, привлекавшие раньше внимание дам с одной целью, мужчин обычно привлекали совершенно с другой. Сейчас решительно несвоевременной. Последним, чем хотелось бы заниматься в этот сырой и холодный осенний питерский вечер — так это искать и находить проблемы. Тем более от таких граждан.

Тот, что с половиной левого уха, склонился к стойке, не касаясь её и не вынимая рук из карманов. Буфетчица со своей стороны на прилавок едва ли не рухнула. Будь я биологом, или там зоологом — предположил бы, что тётя Лара была готова лечь перед седым альфой на землю, но случайно упёрлась природными богатствами в мебель и застряла на полпути. Стальной великан тем временем закончил осматривать подвал. И именно на мне. Его перевёрнутая вверх ногами маленькая фигурка в круглой пробке графина, с которой я глаз не сводил, склонилась к седому. И оба они направились ко мне, будто антиподы, шагающие по потолку. Проклятые оптические обманы, так и с ума сойти можно. Хотя, пожалуй, с моими успехами и диетой последние полгода я бы и без оптики в ближайшее время вполне справился.

Подняв глаза, увидел, что пробка не обманула. Двое шли крайне целеустремлённо, пусть и неторопливо. В этом углу кроме нас с графином и почти двух бутербродов с килькой никого не было. И мне почему-то казалось, что стальной с седым шли ко мне не для того, чтобы обсудить особенности иконописного мастерства домонгольсокого периода. И вряд ли их прельстили бутерброды, даже тот, что оставался нетронутым. Дурацкие и явно несвоевременные мысли неожиданно развеселили, и я улыбнулся. Пожалуй, впервые за полгода.

— Свободно? — каким-то архиерейским, рокочущим, как дальний гром, басом осведомился стальной с ёжиком.

Я даже осмотрелся вокруг. Но в этом углу по-прежнему стоял единственный столик с единственным посетителем, мной. Пришлось кивнуть, подтверждая очевидное.

— Не помешаем? — спросил шершавым, как крупнозернистая наждачка, голосом седой.

Я только руками развёл. Понимать жест можно было как угодно. От "да откуда ж мне знать, дяденьки?" до "милости просим!". Они, видимо, поняли второй вариант, в котором я заранее просил милости, и уселись, придвинув стулья от соседних столиков. Я всегда, подходя в этот закуток, отставлял лишние для меня одного стулья к другим столам. Ни разу не подводила несложная хитрость, никогда и никто из случайных посетителей не плюхался рядом или напротив, тревожа моё уединение.

Здоровый с сомнением покосился сперва на жалобно всхлипнувшую под ним конструкцию из металлических трубок и фанеры, по недоразумению названную стулом. Да, с такими ростом и весом лучше, пожалуй, на другой мебели сидеть. Я и сам сперва опасался этих здешних приветов от советского общепита. Но, видимо, мой вес ими так не воспринимался — подо мной они таких звуков не издавали. Седой провёл ладонью по волосам, поправив и без того ровную причёску. Я отметил татуировки на пальцах правой руки, синие. На большом пальце что-то вроде схематичного изображения церквушки, на указательном — кажется, игральная карта, но одновременно и пиковая, и крестовая. И узнаваемые символы куполов над ней. Пяти куполов.

— Тимофей? — не спросил, а уточнил он.

— Тимофей, — словно покаялся я, кивнув. — Будете?

Мой жест в сторону графина выглядел, наверное, жалким. Примерно как и весь остальной бывший реставратор-виртуоз, а теперь — кладбищенский сторож.

Собеседники синхронно качнули головами, давая понять, что ни на напиток, ни на кильку не претендуют. Странно, но досады или брезгливости на их лицах не было. Наверное, доводилось за жизнь встречать людей в разных ситуациях. И самим бывать.