Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси 2 (страница 11)

Потом потянулись дни, наполненные работой. Тягун и его жилистые парни, средневековые шахтёры, приносили все новые и новые образцы пород. Я, пользуясь руками и голосом Домана, показывал им, что и как нужно делать. Как дробить камень, не превращая его в пыль. Как отмучивать глину в проточной воде, чтобы отделять лёгкие примеси. Как смешивать пигменты с яичным желтком и несколькими каплями пива, чтобы получить ту самую, вечную темперу. Я чертил на бересте схему простейшего бура, с помощью которого можно было бы брать пробы с глубины, определяя мощность пласта, не взрывая деревянными лопатами ямы, куда и корова бы провалилась, перекидывая тонны земли. Радовался про себя, что началось всё с "чуда обретения", когда "Мать-Земля на зов княжий сокровища явила" — иначе меня, с моими знаниями о химии и геологии, точно приняли бы за колдуна. А так — смотрели, как на святого. Внимали, как первоклашки, кивая и запоминая. И это было странное, новое, но очень приятное чувство.

Через две недели наша "поисковая партия" вернулась к Снятной горе. В Печорах остались старый Лука с тремя послушниками-учениками и первые семьи язычников, добравшихся с Тихоновыми проводниками. Низина, бывшая разбойничьим гнездом, ожила. Над склонами курились дымки. Слышался перестук топоров, скрип воротов и главное — детский смех и протяжные, переливчатые песни сету, которые пели бабы, стирая бельё в ручье, мешая варево в котлах, плетя циновки и корзины. Страх и боль ушли с этого места. И на смену им пришла жизнь.

Обо всем этом Доман рассказывал вечером, сидя за грубо сбитым, но крепким столом. В своем тереме. Терем был невелик, на три комнаты, сложенный из толстых сосновых бревен, проконопаченных мхом. Но он был. Плотник Ждан со своими мужиками управился за две недели, пока мы пропадали в Печорах. Сложили добротно, на совесть, а что снова подконопатить придётся, как осядут и усохнут за зиму брёвна — так это дело понятное, обычное, привычное. В очаге гудел огонь. На столе стояла простая глиняная посуда с едой и парой кувшинов — с пивом и взваром, которые с поклонами и добрыми словами принесли на новоселье князю его люди. Его стая. Он принимал нехитрые подарки с поклоном и от сердца благодарил каждого. И только я знал, находясь внутри него, сколько сил у воина уходило на то, чтобы не перехватывало голос, не моргать лишний раз глазами, поднимая голову к Небу. Благодаря Его и закатывая обратно слёзы, не свойственные воину и вождю.

За столом сидели трое: князь, Кондрат, уже почти оправившийся от приступа радикулита, и Инга. Она снова была в своем зелёном платье, с волосами, убранными в простую косу. И смотрела на Домана так, как никогда раньше. Спокойно, тепло. По-домашнему.

Доман рассказывал о Печорах. О том, как ожила могила разбойников, как пропали страх и боль с того места, где теперь жили люди и росли дети. Кондрат слушал, оглаживая бороду, и в его маленьких, глубоко сидевших глазах светилось что-то, похожее на благоговение.

— Ты, княже, не только мечом воюешь, — произнес он наконец, когда Доман замолчал. — Ты иначе воюешь, страшнее. Даже когда, кажется, вовсе того в мыслях не имеешь. Твои люди, даже те, кто без году неделя как твои, готовы жилы рвать себе и противнику. Костьми лечь готовы. Я такого не видал. Даже у Александра Ярославича, вечная ему память, не так было. Там за победой, за славой, за добычей шли. А тут... за чем?

— Дурной пример заразителен, — спокойно ответил Доман, отпивая взвара. — Сам так живу. Своих не бросаю, слово держу, за правду стою, как могу, как умею. Вот и народ такой же подобрался. Ты, Кондрат. Иоасаф. Тихон. Мы же все в одну сторону глядим. И в той стороне, — он обвел рукой вокруг, — вон, теремок вырос. Завтра городок вырастет. Послезавтра — целый край. Где не за страх и чужое серебро работают, а за совесть, за веру, надежду и любовь. Как в Писании сказано.

Воевода вдруг шумно, со всхлипом, втянул воздух. Глаза его подозрительно заблестели. Он резко встал, шагнул к князю, сгрёб его в свои медвежьи объятия, крепко прижал к широкой груди, так, что рёбра хрустнули, и тут же отпустил, отвернувшись к двери.

— Пойду я... это... дозоры проверю, — буркнул он сдавленно и, не оборачиваясь, шагнул за порог, в темноту.

Мы остались вдвоем. Инга смотрела на закрывшуюся дверь, и на губах её играла мягкая, понимающая улыбка, без привычных раньше издёвки или презрения. Потом и она легко поднялась.

— Пойду и я. Поздно уже.

— Останься, — сказал Доман. Не приказал, не попросил. Просто сказал. — Прими дар.

Белая Горюха замерла, глядя на него. Дом встал, подошёл к стоявшему в углу сундуку, поднял крышку и достал что-то, завёрнутое в чистый льняной плат. И протянул ей, не разворачивая.

— Что это? — спросила она, не торопясь открывать.

— Это было в Печорах. В тот день, когда Земля... ответила. — Он не стал уточнять, что "ответила" она задолго до того, как он топнул ногой, это было неважно. Не переспрашивала и она, зная, скорее всего, сколько добычи мог взять с Пера, Ножа и Топора Доман. И что те подводы, что приехали во Псков, вмещали едва ли четверть. — Я стоял на вершине холма, над западным склоном. Смотрел, как горели костры внизу, как мужики рыли землю, как бабы носили воду. И тут подошла старушка. Маленькая, сгорбленная, в тёмном платье. Да так подошла, что я, воин, не услышал и не почуял. Лукас, что рядом стоял, меч вскинул, а она отмахнулась от него, как от овода, буркнув что-то сердито по-своему. И он замер. И так столбом и стоял, пока она со мной говорила.

— Что она тебе сказала? — прошептала Инга, заметно побледнев.

— Сказала: "Не ошибся Тихомир, которого вы Тихоном зовете. Тебя и ждали. Храни себя, Белый Волк, храни свою землю и людей на ней. Мы поможем. А северянке своей непоседливой вот это передай. Да скажи: она пусть хранить бросает. Пора уж ей и беречь". И дала мне это.

Она дрожащими руками развернула плат. В свёртке оказался серебряный диск, тяжёлый, кованый, размером с большую обеденную тарелку. На одной его стороне, в искусном рельефе, была изображена женщина в длинных одеждах. Лик ее был строг и спокоен, а за спиной расходились лучами тончайшие линии. Белая Дева. На другой стороне была, кажется, она же, но другая. В узорчатых одеждах, похожих на языки пламени. И на руках у нее был ребенок. Живой, смеющийся, тянущий к ней пухлые ручонки. Марья-Заряница. Мать.

Ингеборга смотрела на диск, и по её лицу текли слезы. Крупные, светлые, как роса на утренней траве. Она не рыдала, не всхлипывала. Она плакала беззвучно, прижимая холодное серебро к груди, туда, где билось сердце.

— Берегиня... — прошептала она наконец, и голос ее прерывался. — Триста лет... В моём роду триста лет не было берегинь. Последней была прапрабабка. А теперь вот я...

Доман молчал. Он не понимал до конца, что значит это слово для нее. Но видел эти слёзы и чувствовал, что произошло что-то очень важное. Что-то, что меняло и судьбу Ингеборги из Висбю, и, возможно, его собственную.

Я же, глядя на серебряный диск в белых руках, думал о другом. О том, что, судя по стилю чеканки, это не прошлый и не позапрошлый, десятый, век. Это старше, и гораздо старше. И ещё я думал о старухе, которая подошла ко князю-воину так, что он её не услышал. Кто она? Одна из тех, кого Тихон назвал «хранителями»? Или кто-то... больший? Ответа не было. Была только ночь за окном, потрескивание дров в очаге и тихие, светлые слезы женщины, которая перестала быть хранительницей и стала Берегиней.

Она подняла на него глаза. Сияющие, полные яркой весенней зелени, как первоцветы в росе слёз. И в них было столько всего — благодарности, нежности, надежды, — что у Домана едва не перехватило дыхание.

— Я останусь, — сказала она просто. — Если ты не прогонишь.

Он не прогнал. Дом шагнул к ней, обнял и прижал к себе. Крепко, но бережно. Так, как умеют обнимать только те, кто уже терял и знает цену тому, что имеет сейчас.

А за узким окном терема, над спящим лагерем, над тёмным лесом, над скованной первым льдом Великой, медленно, торжественно разгоралась новая заря. Заря нового дня. Первого дня их общей жизни.

Глава 5. Земля и воля

Земля была тяжёлой. Не той, что рассыпается в пальцах сухим прахом на южных холмах, не той, что мягко пружинит под ногой в сосновом бору. Здесь, под Снятной горой, на северном склоне, противоположном от Великой реки, она была глинистой, плотной, перемешанной с мелкими камнями и корнями вековых деревьев. Земля словно держалась сама за себя всеми силами, не желая расступаться под железом заступов и мотыг. Она не отдавала тепла, накопленного за короткое лето, дышала в лицо сырой холодной испариной, и каждый удар деревянной лопаты, окованной по краю полосой негодного для мечей железа, отзывался в натруженных плечах и пояснице глухой, тянущей болью.

Доман работал наравне со всеми. Без княжеских шапки и плаща-корзна, в простой холщовой рубахе с закатанными по локоть рукавами, в старых кожаных портах, перепачканных глиной и землёй до такой степени, что и не разобрать было их изначального цвета. Пот, стекавший по лбу, чтобы он не разъедал глаза, не перемешивался с земляной пылью, оставляя на лице грязные потёки, собирала широкая вышитая тесёмка, повязанная Ингеборгой.. Он не утирался — уже привык. Когда работаешь, некогда отвлекаться на мелочи. А работал бывший беглец так, что и опытные землекопы-рудознатцы Тягуна, казалось, дивились про себя княжьему упорству.