Олег Дмитриев – Реставратор Святой Руси 2 (страница 13)

Я замолчал. Белый Волк снова был прав. Как и всегда в таких вещах.

— Что с дозорами? — спросил князь.

— Стоят, — ответил Кондрат. — До Кобыльего, до бродов на Желче, до устья Пимжи. Там мои и Тихоновы. Меняем каждые две седмицы, чтоб глаз не привыкал. Но, сам же понимаешь, княже... — он развёл огромными ручищами, — леса здесь глухие, болота великие. Всё перекрыть — никакого войска не хватит. Если они пойдут не главными тропами, а, скажем, через Лосиный остров или по руслу Толбы...

— Там не сунутся, — перебил Тихон. — Той дорогой сейчас не пройти: болота ещё ладом не замёрзли, снегу мало. Конь провалится, человек утонет. Им, псам, твёрдые тропы нужны, те, что веками хожены. Вот здесь, — его палец с обломанным ногтем упёрся в точку на карте, — брод через Желчу у Старой Сосны. Здесь всегда проходили. И здесь, — ещё одна точка, — у Вороньего Камня, где Пимжа в озеро впадает. Там берег пологий, удобно перейти. Коли крепко следить за этими двумя местами — мимо не проскочат.

— Добро, — кивнул Доман, не обратив внимания на то, что со вторым ориентиром палец слепого старика промахнулся на пару вершков. Как и я на то, что в первый брод дедов ноготь попал безошибочно, с маху. Так не всякий зрячий, наверное, смог бы. — Удвоить дозоры у этих бродов. Кондрат, пошли туда самых глазастых. И собак им дайте, у сету хорошие лайки есть, что за версту чужака чуют. И ещё... Пошли весть в Новгород. Не к Ярославу, к Петру, что главный над Ярославовой стражей. Надо знать, не объявлялись ли где те четверо, что с Ганзейского подворья ушли. И если объявлялись, то где и куда двигались.

Воевода кивнул, поднимаясь. Разговор был окончен, но Доман не спешил вставать из-за стола. Он сидел, глядя на карту, и я чувствовал, как в его голове прокручиваются десятки вариантов: где ставить стены, где копать рвы, где размещать камнемёты, которые ещё только предстояло построить. Каждая мысль рождала вопросы. Сколько нужно стрел, копий, припасов? Сколько людей можно выставить в поле, не оголяя город? И главный — когда ждать удара?

"Этого мы не узнаем", — подумал я. — "И никто не узнает. Только ждать и быть готовыми".

"Знаю", — ответил он. — "Потому и не сплю".

Инга видела всё это. Видела, как князь возвращался в терем затемно, пахнущий дымом, своим и чужим потом. Как долго сидел, глядя в огонь очага, и молчал. Как с каждым днём всё глубже становилась складка меж его бровей. Белая Горюха, его Берегиня, ничего не говорила — просто садилась рядом, опускала голову на плечо, брала его большую, натруженную ладонь в свои узкие, прохладные руки. И молчала вместе с ним. И от этого молчания становилось легче и Дому, и мне, и, кажется, ей самой. Ненамного, но легче.

В один из вечеров, когда за окном выл особенно лютый, леденящий и пронизывающий ветер, а в очаге догорали последние угли, она спросила:

— О чём ты думаешь?

Доман долго не отвечал. Потом произнёс глухо, глядя на умиравший огонь:

— Я обещал им защиту. Я обещал им дом. Я обещал тебе... — он осёкся.

— Что? — тихо спросила она.

— Покой, — выдохнул он. — Я обещал тебе покой. А вместо этого... Вместо этого я снова готовлюсь к войне.

Она повернулась к нему, взяла его лицо в свои ладони, заставив посмотреть на неё. В зелёных глазах, в которых плясали последние отблески углей, не было ни страха, ни укора. Даже тени их.

— Ты обещал мне правду, Белый Волк, Доман из Утены. И ты её дал. Ты не обещал мне, что мир вокруг нас вдруг сразу станет добрым и безопасным — так не бывает. Ты обещал, что будешь защищать то, что нам дорого, и ты это делаешь. А я... я горжусь тем, что могу просто быть рядом с тобой. Даже если это значит — снова готовиться к войне.

Князь смотрел на неё, а я чувствовал, как что-то внутри него медленно, со скрипом, отпускает. Как разжимается та невидимая пружина, что давила в груди все эти дни. Он наклонился и поцеловал её. Не страстно, не жадно, как бывало. А бережно и благодарно. Будто причащаясь к чему-то святому. А за окном особенно яростно и зло завыл ветер. Где-то далеко, на севере, за Чудским озером, собирались тучи. Не снеговые, нет. Другие тучи. Те, что несут не снег по небу, а железо и огонь по земле, тем снегом укутанной...

А пока жизнь шла своим чередом. И с каждым днём Тимофеев городок под Снятной горой, как звали его промеж собой жители, всё больше становился похожим на настоящее, живое поселение. Не на лагерь беглецов, не на временное пристанище, нарытые в спешке норы и шалаши под деревьями, а на место, где люди готовились жить долго. Где уже растили детей и с самого начала думали о будущем.

К первым крепким снегопадам, когда земля наконец замёрзла и укрылась белым, чистым покрывалом, картина разительно переменилась. Вместо казавшегося хаотичным нагромождения ям и куч глины вдоль берега вытянулись ровные ряды добротных землянок. У каждой — свой вход, свой очажный дымок над дерновой крышей, свои пристройки для скотины и инвентаря. Логова были глубокие, тёплые. Внутри, на стенах, обитых жердями и обмазанных глиной, сушились травы, висела немудрёная утварь. На полатях под потолками вялились ягоды, под потолками висели связки грибов, лука, сушёной рыбы. Пахло дымом, сухим мхом и жизнью, что пришла в эти земли, чтобы обосноваться надолго.

Люди Тихона, добиравшиеся несколькими партиями, освоились быстро. Охотники-сету, молчаливые и неулыбчивые, днями пропадали в лесу, всегда возвращаясь с добычей. Лоси, кабаны, зайцы, тетерева, глухари — дичи в этих глухих местах пока хватало с избытком. Монахи Иоасафа, поначалу державшиеся наособицу, теперь запросто общались с язычниками. Бывшие непримиримые враги охотились, валили лес, ловили рыбу вместе. Жёны и дети перезнакомились гораздо быстрее, и тоже стали дополнительным аргументом первым обитателям Тимофеева городка быстрее почувствовать себя одной большой семьёй. Все вместе рубили лёд на реке для прорубей, вместе таскали брёвна, вместе отбивались от наглой росомахи, повадившейся таскать вяленую рыбу. Разница в вере как-то сама собой отошла на второй план. На первый вышло то, что было общим: желание выжить, прокормить детей и сохранить тепло в очагах.

Старый Лука, иконописец, оставшийся в Печорах, прислал первые образцы красок. Я, руками Домана, развернул промасленные тряпицы и едва не задохнулся от восторга. Охра была чистейшего, тёплого, золотистого оттенка, какого я прежде не видел ни в одной палитре. Даже на здешних досках цвета были холоднее, мрачнее. Рефть, полученная из местного глауконита, переливалась на свету от глубокого зелёного до почти синего, как перья павлина или зимнее небо над озером, когда Боги по ночам расцвечивали его своими огнями. А ярь-медянка, ради которой Тягун со своими парнями соорудили целую печь для обжига по моим рисункам-чертежам, сияла такой звенящей, пронзительной зеленью, что у меня, кажется, защипало в глазах. Это было не просто ремесло, не просто химия с механикой. Это уже вполне можно было считать искусством. Живым, настоящим, родившимся здесь, прямо из этой земли. И я, бестелесный реставратор, вдруг с абсолютной, непоколебимой уверенностью понял: то, что мы делаем здесь, в этой глуши, под боком у врага и в шаге от войны, останется в веках. Эти краски будут сиять на иконах, которые переживут и нас, и наших детей, и многие поколения после. И это наполняло душу странным, почти забытым чувством. Смыслом.

"Вот видишь", — сказал я Доману. — "А ты боялся, что я только и могу, что вздыхать о потерянном времени. Это и есть моё время. Только началось оно раньше, здесь и сейчас".

"Вижу, Тим", — ответил он. И в его мысленном голосе мне послышалось что-то, похожее на уважение. — "Это твоя работа, твоё призвание. Так, как ты, не сделает ни один на свете, и ещё очень долго".

Я ничего не ответил. Да и не нужно было — воин и художник давно понимали друг друга без лишних слов.

Снег шёл всю ночь. Крупный, пушистый, он валил с низкого, тёмного неба сплошной стеной, укрывая землю, крыши, деревья. К утру всё вокруг было белым и безмолвным. Казалось, сама природа взяла паузу. Или решила дать передышку тем, кто безостановочно рыл, пилил, строгал, стучал, варил, жарил, стирал. Городок притих, как укрытый снегом муравейник.

Доман вышел из терема рано. Вдохнул полной грудью морозный, но не остро-холодный после снегопада воздух. Из труб над землянками тянулись к светлевшему слева небу ровные, прямые столбы дыма — верный признак того, что мороз несильный, но устойчивый. В перелеске на склоне Снятной горы какая-то пичуга пробовала голос, робко, неуверенно, будто сама не веря, что зима ещё не вступила в полную силу.

Князь прошёл по улице, центральной из трёх, обозначенных ровными рядами землянок. Возле и позади каждой из которых под снегом угадывались поленницы дров, укрытые лапником. От каждой — тропки, расчищенные до соседней. Люди жили, обустраивались,— и в этом порядке чувствовалась не просто воинская привычная дисциплина, а что-то другое. Уважение к себе и к соседям, к своему и соседскому труду.

У крайней землянки, принадлежавшей семье старого Матиаса, одноногого воина, ходившего в походы ещё с отцом Домана, он остановился. Из двери в облаке пара вышла жена Матиаса, высокая старая Аудроне. В руках у неё был горшок с горячим варевом. Увидев князя, она поклонилась. Поднялась с ясной, широкой улыбкой и кивнула, приглашая зайти. Дом отрицательно качнул головой, улыбнувшись в ответ, и пошёл дальше.