Олег Берг – Дневник (страница 2)

— Ну давай, последнюю.

Я открываю рот. Но не для ложки.

— Ннне-е-е-т.

Губы вытянуты вперёд. Язык упирается в нёбо. Звук идёт из горла — твёрдый, короткий. Я не знаю, что это слово. Я знаю, что это значит: я не буду.

Ложка замирает. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Её лицо меняется. Не испуг, не радость. Что-то среднее. Удивление пополам с обидой.

Она опускает ложку в тарелку. Не кормит больше. Я сижу, смотрю на кашу и чувствую странную лёгкость. Только что я не хотел есть. Теперь я хочу другого: чтобы она снова взяла ложку. Не для того, чтобы съесть. Чтобы ещё раз сказать «нне-е-е-т» и увидеть, как меняется её лицо.

Через три дня я говорю «нет» уже по-другому. Коротко, твёрдо. Пробую в разных ситуациях. На предложение пойти гулять — «нет». На просьбу отдать игрушку — «нет». Когда отец берёт меня на руки, а я хочу ползти сам — «нет».

Каждый раз взрослые останавливаются. На секунду. И эта секунда — моя.

Я не знаю слова «власть». Но тело знает: когда звучит «нет», мир замирает и ждёт.

Мне тридцать четыре. Сегодня я сказал «нет» начальнику. Не громко. Просто: «Нет, я не буду работать в субботу. У меня сын». Он посмотрел на меня так же, как мать когда-то. Удивление пополам с обидой. И отступил.

Я шёл домой и думал: откуда это взялось? Я не учился говорить «нет». Боялся. А теперь — нет. Думал — возраст, опыт. Но сейчас вспомнил: мне было два года. Я отказался от каши. И увидел, что мир не рухнул.

Это было первое разрешение. От себя. Можно не соглашаться.

2 года 3 месяца. Стыд

Я играл на полу. Собирал кубики. Потом захотел пить. Потом забыл. Потом захотел писать. Сильно. Я знал, что надо позвать маму, но кубик синий, а красный я ещё не нашёл, я искал его под диваном, и в этот момент живот расслабился сам.

Тёплое потекла по ноге. На штаны — тёмное пятно. На ковёр — капли. Я смотрел на лужу между ног и не понимал, как это случилось. Я же хотел позвать. Я только на секунду забыл.

Она вошла. Посмотрела на меня, на лужу, на штаны. Вздохнула.

— Ну что ж ты, большой уже.

Она не кричала. Она сказала это спокойно. Но в голосе было что-то, от чего живот сжался снова. Не боль. Не страх. Что-то другое. Я опустил голову. Я не мог смотреть на неё. Я смотрел на лужу между ног и хотел, чтобы она исчезла. Чтобы я исчез.

Она взяла меня за руку, повела в ванную. Я шёл, смотрел на свои мокрые штаны и чувствовал, как лицо горит. Не от температуры — от того, что она видела. Все видели. Я хотел провалиться.

Она сняла штаны, вытерла меня, одела сухое. Всё молча. Я стоял и смотрел в пол. И впервые подумал — не словами, а всем телом: я плохой. Не потому, что наделал в штаны. Потому что она вздохнула.

Я снова захотел писать. Я сидел на горшке и ждал. Живот сжимался, но ничего не происходило. Я боялся. Не того, что не получится — того, что получится не туда. Она стояла рядом, ждала. Я сидел и плакал.

— Ну что ты, — сказала она. — Ничего страшного.

Я не поверил. Я помнил тот вздох. Помнил, как горело лицо. Помнил, как хотел исчезнуть.

Я просидел полчаса. В конце концов получилось. Она улыбнулась, погладила по голове. Я выдохнул. Но страх остался. С тех пор я всегда боялся ошибиться. Не потому, что ошибка больно. Потому что после неё кто-то вздохнёт. И я увижу себя со стороны — плохого, мокрого, виноватого — и захочу исчезнуть.

Мне двадцать восемь. Я опоздал на встречу с другом на двадцать минут. Он сказал: «Ничего страшного». Но я видел, как он посмотрел на часы. И внутри меня кто-то сжался. Я весь вечер извинялся. Он говорил: «Да забей». Я не мог забить.

Только сейчас, когда пишу это, я понимаю: я не боялся его гнева. Я боялся того, что он подумает. Что он увидит меня плохим. И вздохнёт. Как она.

Одна секунда. Один вздох. И тридцать лет попыток быть достаточно хорошим, чтобы никто никогда не вздыхал.

3 года. Почему

Я задаю этот вопрос сто раз на дню. Почему небо голубое? Почему трава зелёная? Почему кошка не говорит? Почему мне нельзя ещё одну конфету?

Сначала она отвечает. Потому что так устроено. Потому что у кошки горло другое. Потому что ты съел уже три.

Потом она устаёт.

— Потому что, — говорит она.

— Почему, потому что?

— Потому что я так сказала.

Я замолкаю. Я не понимаю, что значит «я так сказала». Разве то, что она сказала, меняет цвет неба? Разве небо слушается её?

Оказывается, слушается. Не небо. Я.

Я впервые чувствую границу не физическую — стену или пол, а социальную. Есть вещи, которые нельзя понять. Их можно только принять. Или не принять. Если не принимать — наказывают. Ставят в угол. Не дают конфету.

Я учусь молчать. Не потому, что согласен. Потому что вопрос «почему» иногда приводит не к ответу, а к наказанию.

Мне двадцать девять. Моя дочь (у нас двое — сын и дочь) задаёт мне вопросы. Сто раз на дню. Я отвечаю. Потом устаю.

— Потому что, — говорю я.

— Почему, потому что?

Я открываю рот, чтобы сказать «потому что я так сказал». И замираю.

Мама говорила мне это. В три года я не понял, что это значит. Теперь я понимаю. Это значит: у меня нет ответа, но есть власть. И я не хочу, чтобы ты это узнала.

Я сажусь на корточки, смотрю дочери в глаза.

— Потому что я не знаю, — говорю я. — Давай поищем вместе.

Она улыбается. А у меня внутри что-то разжимается.

3 года 4 месяца. Смерть

Хомячок был мягкий. Я брал его в руки, и он сидел неподвижно, только нос шевелился. Тёплый. Тяжёленький. Я кормил его семечками — он брал их в лапки, крутил, грыз. Я смеялся.

Сегодня утром он не шевелился.

Я тронул его пальцем — твёрдый. Не тёплый — холодный. Глаза открыты, но не смотрят. Я позвал маму. Она пришла, посмотрела, помолчала.

— Он уснул, — сказала она.

Я смотрел на хомячка. Он не дышал. Я знал, как спят люди — мама спит с открытым ртом, отец ворочается. Хомячок не ворочался. Он был твёрдый.

— Он не дышит, — сказал я.

— Да, — сказала она. — Он уснул навсегда.

Я не понял «навсегда». Я понял «не дышит». Я потрогал его ещё раз. Холодный. Твёрдый. Я заплакал. Не потому, что понял, что такое смерть. Потому что что-то тёплое стало холодным. И я не мог это согреть.

Она завернула его в салфетку, вынесла на улицу, закопала под берёзой. Я стоял рядом, смотрел на землю и ждал. Я думал, он проснётся. Он не проснулся.

Вечером я спросил:

— А я усну навсегда?

Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Не сейчас.

Я не понял ответа. Но запомнил её лицо. Оно было такое же, как у зеркала в год и восемь. Испуганное. Только теперь не я боялся — она.

Мне двадцать пять. Умер дед. Я стоял над гробом и смотрел на его лицо. Холодное, твердое, как у хомячка.

Я не плакал. Я смотрел и думал: мама сказала тогда «уснул навсегда». Она хотела как лучше. Она не знала, что я запомню это слово — «навсегда» — и буду бояться не смерти, а сна. Ложиться спать, закрывать глаза, не знать, проснёшься или нет.

Мне было три года. Я не спал без света до семи.

4 года. Вкус