Олег Берг – Дневник (страница 4)

Громко. На весь двор.

Я стоял над ним, смотрел на его мокрое лицо и чувствовал странное. Страх — сейчас придёт его мать. Стыд — я ударил. И ещё что-то. Что-то тёплое, что разливалось в груди. Я не знал тогда слова «удовольствие». Но это было оно.

Он встал и толкнул меня. Я ударил сильнее. И он опять заплакал. А я — нет.

Мать выбежала из подъезда. Его мать. Схватила его за руку, уставилась на меня.

— Ты что, больной? — закричала она.

Я молчал. Я смотрел на него, на её, на свои руки. Они дрожали.

Она утащила его домой. Я остался в песочнице. Стоял, смотрел на ведёрко, которое опрокинулось, песок высыпался. И чувствовал то же горячее в груди. Уже без страха. Только это странное тепло.

Дома мама спросила, почему он плакал. Я сказал, что он упал. Она поверила. Или сделала вид.

Я не спал всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и перебирал пальцами одеяло. Я ударил. И мне понравилось. Я первый раз сделал больно другому — и почувствовал, что это даёт силу.

Я знал, что это плохо. Но не мог забыть это тепло.

Мне двадцать семь. Я в спортзале. Бокс. Спарринг. Я пропустил удар, разбил губу. Кровь, соль на языке. Я утёрся и ударил в ответ. Точно в корпус. Парень согнулся, выдохнул.

То же тепло в груди. Я улыбнулся. Не ему — себе.

После боя мы пожали руки. Он сказал: «Хороший удар». Я кивнул.

В душе я стоял под горячей водой и думал: это никогда не проходит. То, что в пять лет. Ударить — и почувствовать себя живым. Я не дрался в школе, не бил слабых, не лез в драки. Но тепло осталось. Оно прячется в мышцах. Ждёт разрешения.

Я не даю ему воли. Но оно есть. И я не знаю, что с этим делать.

6 лет. Первая потеря невосполнимая

Бабушка умерла. Не хомячок — бабушка.

Я не понял сначала. Мать сказала по телефону, потом села на стул и заплакала. Я никогда не видел, как она плачет. Она плакала тихо, без звука, только плечи дрожали. Я стоял рядом и не знал, что делать. Погладил по руке. Она обняла меня, прижала к себе. Я чувствовал, как её тело трясётся, и мне было страшно.

На похоронах я стоял у гроба. Бабушка лежала с закрытыми глазами, жёлтая, непохожая на себя. Я не плакал. Я смотрел на её руки — они были сложены на груди, и я помнил эти руки. Они пахли пирогами. Они гладили меня по голове. Они держали меня, когда я учился ходить.

Теперь они не двигались.

Дядя Коля сказал: «Попрощайся с бабушкой». Я не знал, как прощаться. Я поцеловал её в холодный лоб. Кожа была твёрдая, неживая.

Дома я спросил у матери:

— А где бабушка теперь?

— На небесах, — сказала она.

— А что она там делает?

— Смотрит на нас.

Я посмотрел в потолок. Потолок был белый, с трещиной. Я не увидел бабушку. Я понял, что мать врёт. Не со зла. Просто не знает, что сказать. А я не знал, что спросить.

Ночью я лежал и слушал, как тикают часы. Бабушка всегда говорила: «Тикают, тикают — время уходит». Я не понимал. Теперь понял. Время ушло. И её нет. И никто не вернёт. Даже если она на небесах и смотрит — я её не увижу. Не обниму. Не понюхаю её руки.

Я заплакал в подушку, чтобы мать не слышала.

Мне тридцать. Я стоял на могиле бабушки. Привёз цветы. Смотрел на памятник, на её имя и даты — одна, другая. Между ними — её жизнь. Моё детство.

Я вспомнил, как в шесть лет понял, что смерть — это навсегда. Не «уснул». Не «на небесах». Навсегда.

С тех пор я не верю в «навсегда» в хорошем смысле. Я верю в «навсегда» только в одном — когда что-то кончается. Любовь может кончиться. Дружба может кончиться. Жизнь кончится.

Я не стал циником. Я стал внимательным. Я научился замечать, когда человек рядом — в последний раз. Не потому, что он умрёт. Потому что завтра всё может быть иначе. И ты не успеешь сказать.

Я не успел сказать бабушке «спасибо». С тех пор я говорю «спасибо» сразу. И «я тебя люблю» — тоже сразу.

6 лет 3 месяца. Школа. Первый день

Первое сентября. Я стою в очереди с другими детьми. У всех белые банты, букеты, новенькие ранцы. У меня ранец синий, с медведем. Я выбирал его сам в прошлом месяце — долго смотрел на полке, трогал, нюхал. Пахнет новым, клеем, пластмассой.

Я не боюсь. Я волнуюсь. Волнение — это когда внутри всё сжато и хочется в туалет, но не сильно.

Звенит звонок. Громко, неожиданно. Я вздрагиваю.

Мы заходим в здание. Коридор длинный, пахнет краской и чем-то казённым. Учительница — молодая, с косичкой — улыбается, ведёт нас в класс. Парты стоят рядами, на каждой — чья-то фамилия. Я ищу свою. Нахожу. Сажусь.

Парта холодная, гладкая. Я провожу пальцем по столешнице — никаких царапин. Ещё ничья. Скоро будут мои.

Учительница говорит: «Дети, вы теперь не просто дети. Вы — ученики».

Я не понимаю, что это значит. Но чувствую: что-то изменилось. Я больше не сижу дома с игрушками. Я сижу здесь, среди чужих детей, и слушаю чужую тётю, которая говорит, что теперь я должен слушать её всегда.

Мама осталась за дверью. Я оглядываюсь на окно — она стоит во дворе, машет рукой. Я машу в ответ. И отворачиваюсь.

Я сам.

Мне двадцать четыре. Первый день на новой работе. Я сижу за новым столом, провожу пальцем по столешнице — гладкая, чистая. Коллеги улыбаются, но смотрят оценивающе. Начальник говорит: «Ты теперь часть команды».

Я вспоминаю первое сентября. Шесть лет. Те же чувства: я один, вокруг чужие, я должен слушать, я должен вписаться.

Тогда я вписался. Нашёл друга к концу первой недели. Перестал бояться учительницу. Полюбил школу.

Сейчас я тоже впишусь. Найду. Полюблю. Или сделаю вид.

Но то чувство — «я сам посреди чужих» — остаётся. В шесть лет оно было острым. В двадцать четыре — тупым, привычным. Оно не проходит. Просто перестаёшь обращать внимание.

6 лет 5 месяцев. Чтение

Я научился читать. Не по букварю — сам. Смотрел на слова, которые мама показывала пальцем, запоминал, как они выглядят. Однажды открыл книжку про медвежонка и понял, что знаю, что там написано. Не все буквы — но смысл угадываю.

Я обрадовался. Побежал к матери, показал. Она улыбнулась, поцеловала в макушку.

С тех пор я читал всё. Вывески на улице, этикетки на банках, газеты, которые отец оставлял на столе. Чтение было как секретная дверь. Ты смотришь на чёрные значки, а они превращаются в голоса, в картинки, в истории.

Особенно я любил читать перед сном. Под одеялом, с фонариком. Мир затихал — мама на кухне гремела посудой, отец смотрел телевизор. А я был в другом мире. Там, где медвежонок ищет друга, где мальчик летает на драконе, где есть справедливость — всегда, а не как в жизни.

Мне тридцать один. Я читаю сыну перед сном. Ту же книжку про медвежонка. Он слушает, открыв рот, тычет пальцем в картинки. Я читаю и чувствую, как время складывается.

Моя мама читала мне. Я читаю ему. Те же слова, те же картинки. Медвежонок всё так же ищет друга.

Я думаю: что я ищу? В шесть лет я искал справедливость. В шестнадцать — любовь. В двадцать пять — деньги. В тридцать — покой.

Медвежонок нашёл друга в конце книжки. А я? Не нашёл. Но читаю дальше. Может, на следующей странице.

6 лет 8 месяцев. Дружба

Он появился в классе через месяц после начала учебы. Сказал, что переехал из другого города. Стоял у доски, смотрел в пол, теребил край рубашки. Учительница сказала: «Познакомьтесь». Никто не сказал ни слова.

На перемене я подошел к нему. Не знаю зачем. Просто он стоял один у окна, и мне стало его жалко. Или себя — я тоже был один в первые дни, но уже привык.

— Хочешь машинку? — спросил я.

У меня в кармане была красная машинка, та самая, из-за которой я дрался с соседом. Я ее больше не любил. Она напоминала о том, как я был плохим. Но выбросить было жалко.

Он посмотрел на машинку, потом на меня. Кивнул.

Я отдал ему машинку. Он взял, повертел в руках, сунул в карман.