Олег Берг – Дневник (страница 1)

Олег Берг

Дневник

Дневник

0 лет. Рождение

Я ничего не помню. Но тело помнит.

Там, внутри, было темно и тесно. Но это была моя темнота и моя теснота. Я не знал, что есть другая. Стук был ровным, температура — постоянной, жидкость во рту — солоноватой и привычной.

Потом стены начали давить. Равномерно, как всегда, а потом — волнами. Сильнее. Ещё сильнее. Меня сложило пополам, голова упёрлась во что-то твёрдое. Я попробовал вернуться — не пускали. Только вперёд. В узкое. В тугое.

Это был первый выбор, которого я не делал.

Свет ударил не в глаза. Он ударил в нерв. В то, что потом назовут зрительным трактом. Боль была не как от ушиба. Боль была как слишком много. Слишком ярко. Слишком холодно. Слишком громко.

Вокруг орали. Я не знал, что это я ору. Звук шёл из меня, но не был мной. Диафрагма свелась судорогой. Воздух ворвался в лёгкие — кислый, чужой, непохожий на ту жидкость, которой я дышал минуту назад. Лёгкие склеились. Второй вдох — треск. Третий — хрип.

Меня перевернули, шлёпнули по пяткам. Я заорал громче. Они посчитали, что так надо. Чтобы лёгкие раскрылись. Мне было всё равно.

Меня взвесили. Измерили. Завернули в грубое. Первое прикосновение ткани к коже оказалось неприятнее, чем холод. Кожа помнила воду. Ткань была врагом.

Потом меня прижали к чему-то тёплому и мокрому. Не такому тёплому, как там. Более неровному. Дышащему. Я услышал стук — тот самый, ровный, который сопровождал меня девять месяцев. Но теперь он был снаружи.

И я понял — не умом, телом: источник тепла и стука — не я. Он отдельно.

Это был первый раскол мира на «я» и «не я». Раньше я был всему миром. Теперь мир стал чем-то, что меня трогает.

Мне тридцать два. У меня есть сын. Когда он родился, я смотрел на его сморщенное лицо, слушал его крик и думал: ты сейчас ненавидишь этот свет. Ты прав. Но через минуту ты забудешь. А я запомню за нас обоих.

Я не помню своего рождения. Но тело помнит. Каждый раз, когда мне слишком тесно, слишком ярко, слишком громко — оно сжимается. Без причины. Просто, потому что когда-то мир был больше меня.

3–4 недели. Тёплое

Я не знал, что у меня есть рот, пока в него не сунули сосок.

До этого тыкали резиновым, холодным, проверяли рефлекс. Коснулись — я сжал — отпустили. А тут сунули и держат. Я сжал. Что-то тёплое потекло по языку. Я глотал — глотать я уже умел, это внутриутробный навык. Но там было не солёное. Сладковатое. Густое.

Первый глоток — горло сделало движение само. Второй — я уже хотел. Третий — понял, что это останавливает голод.

Голод до этого был просто фоном. Спазм в желудке. Сосательный рефлекс впустую. Я не знал, что есть способ это прекратить. А теперь знал.

Сосок выскользнул. Я заорал. Не от боли — от потери. Меня перевернули, похлопали по спине — вышла отрыжка, кислая, с комочками. Потом сунули обратно. Другую грудь. Та была полнее. Молоко шло быстрее.

Я пил, пока веки не стали тяжёлыми. Сытость — это не тепло. Это тяжесть в животе и желание не двигаться. Засыпая, я чувствовал пальцы на своей спине. Живые. Сухие. Тёплые.

Через три часа голод вернулся. Я закричал. Коротко, резко. Меня взяли. Приложили. На четвёртый раз я уже не кричал. Я издавал короткие хриплые звуки. Предупреждение. Меня понимали.

В четыре месяца я впервые откусил. Дёснами. Сжал так, что она вскрикнула. Меня оторвали от груди. Я не понял, за что. Я просто хотел, чтобы молоко шло быстрее. А тут — отняли.

Я заплакал от несправедливости. Она подождала минуту, приложила снова. Я больше не кусался. Не потому, что понял — потому что запомнил связь: сожмёшь — потеряешь.

Сейчас мой сын спит после кормления. Жена гладит его по спине. Теми же движениями. Я смотрю и думаю: ты будешь искать этот шорох ладоней всю жизнь. В чужих руках. В голосах. В том, как человек молчит перед тем, как заговорить.

И если не найдёшь — будешь страдать. И не поймёшь почему.

10 месяцев. Падение

До этого я падал много раз. Сидя — заваливался набок, ударялся ухом о пелёнку. На четвереньках — подкашивались руки, нос в ковёр. Но я не помнил этих падений. Тело помнило — оно научилось выставлять руки, группироваться, поворачивать голову. Сознание — нет.

А это падение я помню.

Я стоял у дивана. Держался за край — ворсистый, пахнущий пылью. Ноги дрожали. Мышцы ещё не знали, как держать вес. Я отпустил одну руку. Потом другую.

И стоял. Секунду. Две. Три.

Я не думал «я стою». Я чувствовал: тяжесть ушла из рук и собралась в ногах, в тазу. Непривычно. Зыбко. Как будто всё тело стало маятником.

Я шагнул. Не потому, что хотел куда-то дойти. Потому что стоять стало скучно. Тело качнулось вперёд, я перенёс вес на одну ногу, вторая оторвалась — и в этот момент центр тяжести ушёл в сторону.

Падение длилось меньше секунды. Сначала страх: живот сжался, спина стала твёрдой, руки дёрнулись вперёд, но не успели. Потом удар.

Колено первым встретило пол. Ковёр был тонким, под ним — доска. Боль пришла не сразу. Сначала глухой толчок, который прошёл через кость в таз, в позвоночник, в челюсть. Я услышал, как стукнулись зубы — верхние об нижние. Язык прикусил. И только потом — жжение в колене и солёный вкус во рту.

Я заорал. Не потому, что было так больно. Потому что было неожиданно. Мир оказался твёрдым и враждебным. Я не знал, что можно упасть.

Мама подхватила меня через две секунды. Но эти две секунды я лежал на боку, смотрел на ворс ковра и чувствовал, как колено пульсирует. И впервые подумал — не словами, телом: этого можно было избежать. Я не знал как. Но знал, что можно.

Через три дня я снова стоял у дивана. Смотрел на пол — туда, где упал. Отпустил руки. Стоял. Смотрел. И не шагнул.

Постоял секунд десять и медленно, контролируя каждое движение, опустился на попу. Согнул колени, перенёс вес назад, сел. Мягко. Без удара.

Я не умел садиться из положения стоя. Я изобрёл это движение заново. И сидел, тяжело дыша, и чувствовал: я обманул пол.

Мне тридцать один. Я лежу на мате в спортзале. Сорвал спину на становой тяге. Взял лишний вес, рванул резко. Боль пришла не сразу: сначала хруст, потом онемение, потом прострел, от которого потемнело в глазах.

Я лежу, смотрю в потолок и вспоминаю то падение. Десять месяцев. Колено. Вкус крови.

И думаю: я ничего не понял. Тогда я изобрёл движение, чтобы не падать. А сейчас сам взял вес, который был мне не по силам. Зачем?

Не адреналин. Не самоутверждение. Я просто забыл, что такое боль. На год забыл — спина не болела, я расслабился. И тело перестало бояться.

А пол — он никуда не делся. Он ждал.

1 год 8 месяцев. Зеркало

Я сижу на полу в спальне. Передо мной шкаф с блестящей дверцей. Я смотрю. Там кто-то есть. Такой же, как я. Он двигается, когда я двигаюсь. Он поднимает руку, когда я поднимаю.

Я трогаю дверцу. Холодно. Гладко. Под пальцами — другой палец. Я давлю сильнее — стекло не прогибается. Он тоже давит. Между нами — пустота. Я здесь. Он там. Он не выходит.

Я зову маму. Она садится рядом.

— Кто это? — спрашивает она, показывая на него.

Я молчу. Я не знаю.

— Это ты.

Я смотрю на него. На себя. То, что я чувствую изнутри — тепло в животе, зуд в коленке — и то, что я вижу снаружи, это одно и то же. Он — это я.

Страх приходит не сразу. Сначала холод в груди. Я отползаю назад. Он тоже. Я тяну руку к матери. Она пахнет теплом. Я смотрю на себя в зеркало. Я не улыбаюсь.

Я плачу. Не от боли. Оттого, что мир раскололся. Есть то, что внутри меня — и этого никто не видит. И есть то, что снаружи — и это видят все. И они разные.

Мама берёт меня на руки. Я чувствую её сердце. У меня внутри тоже тук-тук. Я прижимаюсь щекой к её шее, смотрим через плечо в зеркало. Она держит меня. Он сидит у неё на руках. Он смотрит на меня.

Я закрываю глаза.

Мне тридцать. Стою перед зеркалом в ванной. Смотрю на себя — взрослое лицо, морщины вокруг глаз. Помню тот день. Не картинкой — ощущением. Холод стекла. Своё лицо — чужое.

С тех пор я всегда смотрю на себя со стороны. Кто-то в голове наблюдает и оценивает — правильно ли я сижу, правильно ли говорю, правильно ли улыбаюсь. Не мать, не отец. Тот, кто впервые увидел себя со стороны и испугался.

Я научился с ним жить. Но не научился его выключать.

1 год 10 месяцев. Нет

Я сижу в стульчике. Передо мной тарелка. В тарелке каша. Овсяная. Жидкая. Без масла.

Я съел три ложки. На четвёртой отворачиваюсь. Ложка снова у губ. Я сжимаю рот. Она ждёт. Я не открываю.