Олег Белоус – Беглецы. Новая реальность (страница 7)
- Сынок, - начала она голосом, в котором явственно слышалось смущение и даже, как показалось Егору, тревога. - Мы, - последнее слово она подчеркнула и бросила быстрый взгляд на упорно отводящего взгляд отца и нахмурилась, - хотим поговорить о твоей судьбе.
Она сделала паузу, и Егор ощутил, как все внутри сжалось. Теперь и отец и мать смотрели на него испытующе, словно пытались прочесть мысли. – он уже примерно предполагал, о чем пойдет разговор.
- Тебе уже двадцать пять, а ты все как тополь на Плющихе, один, - решительно закончила мать, и в комнате повисла тяжелая тишина.
Егор ощутил себя школяром старых времен, вынужденным снимать портки перед строгим учителем, уже державшим пучок розог. Сделав усилие, чтобы не опустить глаза, ответил, стараясь говорить, как ровнее:
- Мам, ну не начинай. Ты же знаешь причины.
В комнате установилась неловкая, звенящая тишина.
В памяти Егора, словно кадры старого фильма, промелькнули воспоминания. Русинка, ее лицо, ее глаза — все это было как вчера. Он не мог забыть ее, не мог предать ее память, выбрав другую.
Мать посмотрела сыну в лицо и уловила сухой, непримиримый блеск глаз молодого мужчины.
- Сынок, - произнесла, ломая тонкие пальцы, - Ну что же делать. Я понимаю твои чувства. Понимаю, что ты полюбил ее, но что же делать – она ушла, а живым нужно продолжать жизнь! Не можешь же ты ради мертвой губить собственную жизнь!
На шее Егора змеями вздулись жилы. Достали! А может перейти в общагу для неженатых? Подумаю!
- Мам, я же говорил тебе - не могу я так. Не могу предать ее. Ее память, - голос сына звучал непривычно резко. Мать заметила в лице, в глазах сына, что он на грани. Если бы с ним разговаривали не родители, он, наверное, не сдержался бы и вспылил.
Глава 3
В конце месяца Вересня (древнеславянское название сентября) произошло событие, которое круто изменило жизнь детей из ближайших поселений кривичей. Хроноаборигены наконец-то решились отправить детей на обучение в населенный загадочными уральцами город Мастерград…
День у маленького кривича по имени Молчан не задался с утра. Был у него троюродный брат – Первак, старше на одну весну и выше на полголовы. Его отец торговал со Смоленском и с ним считались даже старейшины, отчего тот вечно ходил с высоко задранным носом. А младшие ребята да и ровесники признавали его предводителем, но Молчан держался сам по себе, что дико бесило «родича». Чернобог (владыка подземного мира, мира мертвых) унеси его к себе в Навь! Доходило и до драк, бывало, то один, то второй возвращались домой с расквашенным носом. А что он задается и хвастается своим луком? Молчан попросит отца и ему такой же сделают! Вот и сейчас дошло до драки – благо заметила последствия только мама, но лишь вздохнула.
Вся семья собралась вокруг грубого дубового стола. Светлица, где жил Молчан, два младших брата и старшая сестра с родителями и дедом Втораком, высоким и сухим, как щепка, стариком - отцом матушки, из-за своей продолговатой формы и постоянно царившего здесь полумрака скорее походила на склеп, чем на жилое помещение.
Отец, серьезный и немногословный, положив на худенькое плечо сына тяжелую руку, объявил, что старейшины постановили: дети их веси (деревни по-древнерусски) отправятся в город уральцев перенимать у них ум-разум и всякие хитрые штуки. Молчану уже миновало восемь лет - пора.
Сердце мальчика сжалось. Ехать к этим непонятным уральцам, про которых ходили самые противоречивые слухи! Одни шептались, что они колдуны, творящие немыслимое зло, а другие — что добрые ведуны. Но ведь именно они побили и пленили войско русов! Молчан панически боялся колдунов и любой нечисти - только их и никого больше! Посмотрел с мольбой на матушку, и та ответила ему сочувственным, полным тоски взглядом.
Налитый слезами взгляд мальчика поднялся вверх, на покрытый черной патиной сажи потолок, сшитый из тесанных вручную досок. На столбе, покрытом грубыми резными узорами, между потолком и стеной, висел на деревянном гвоздике связанный толстыми нитками пучок сухой травы с крупными, фигурными продолговатыми листьями.
Бам! – стукнул об утрамбованный до каменной плотности земляной пол посох и все взгляды обратились на деда Вторака.
- Поедешь! - отрезал он, - Ума-разума будешь набираться!»
Молчан увидел в продубленном годами лице деда непреклонность и понял: ни слезы, ни уговоры не помогут. Приговор окончательный.
На следующее утро дядька Крик усадил перепуганных, молчаливых детей на телегу. К удивлению Молчана, там же оказалась и соседская девочка-ровесница по имени Лада - особа дюже вредная, с которой Молчан не раз сходился в честном бою.
Мастерград поразил с первого взгляда. «Хорошо живут», - невольно подумал мальчик. Прямо перед ним высились огромные, в два жилья, избы - целых пять штук – до пяти, да что там, он умел считать до десяти! Ребята постарше рассказывали, что такие же есть в Смоленске, но сам Молчан видел подобные громады впервые. Дома в веси скорее полуземлянки, где взрослый человек, стоящий на улице, возвышался над крышей. И воздух здесь совсем другой - чистый и пахнул чем-то незнакомым; люди носили диковинную одежду, а мимо, пыхтя, прокатилась знакомая самобеглая телега - такая же несколько раз приезжала в деревню, так что чудом это ему не показалась.
Дядька Крик, пообещав вернуться после полудня, попрощался и укатил. Детей встретила улыбающаяся женщина в странном платье — не до земли, как у кривичей, а едва прикрывающем колени. Назвавшись Вероникой Ивановной, она повела во двор громадной избы. За невысоким забором Молчан увидел нервно переминающихся мальчиков и девиц разного возраста из окрестных весей. Всех построили, словно воинов перед битвой, выстроив по старшинству.
Перед строем вышел седой, словно лунь, короткостриженый уралец, оглядел детей и усмехнулся по-доброму.
— Здравы будьте, дети! Меня зовут Степан Викторович, и я один из старейшин города, — объявил он. — Будем учить вас как своих. А самые смышленые и трудолюбивые постигнут наши главные чудеса и даже смогут управлять самобеглыми телегами!
При этих словах в груди у Молчана что-то вспыхнуло. Ему так захотелось научиться управлять самобеглой телегой, чтобы дура Лада увидела и сгорела от зависти! Не сдержавшись, повернулся и показал вредине язык. Вероника Ивановна, заметив это, лишь добро улыбнулась и беззлобно погрозила пальцем.
Затем их повели в огромную избу, называвшейся школой, и усадили в светлой горнице-классе. Вероника Ивановна сказала, что это она будет их учить. Долго рассказывала о диковинных законах Мастерграда и их школы, а потом стала расспрашивать детей, кто что умеет и до скольки умеет считать. Молчана похвалила, и от этого на душе у мальчика стало немного спокойнее.
Внезапно раздался пронзительный звон. Он подскочил, оглядываясь совершенно диким взглядом – никогда не слышал такого странного и страшного звука.
- Перемена, дети! Можете выйти из школы и поиграть, - объявила учительница и улыбнулась по-доброму.
Дети с радостным визгом высыпали во двор. А Молчан так увлекся игрой, что не заметил, как вокруг никого не осталось. Очнувшись, с ужасом понял, что забыл, где их класс. Холодный комок страха подкатил к горлу, и по щекам покатились предательские слезы.
- Что случилось, малец? Чего ревешь? Обидел кто? - услышал над собой удивленный голос и повернулся.
Незнакомый вьюнош, судя по порткам явно уралец, смотрел на него, слегка склонив голову к плечу. Молчан, размазывая по щекам слезы, рассказал, что потерялся. Тот кивнул, взял его за руку и повел вдоль длинного коридора, по очереди заглядывая в двери, пока они не нашли нужную светлицу.
«Добрый вьюнош, — с облегчением подумал Молчан. — Значит, уральцы — не злые колдуны, а добрые ведуны!»
За день было еще несколько перемен, но теперь Молчан зорко следил, чтобы не отстать, и накрепко запомнил дорогу.
После их вкусно накормили, а вскоре приехал и дядька Крик. Возвращаясь в телеге домой, Молчан подумал: «День выдался поначалу хоть и страшный, но в общем – все здорово. Здорово и, он никогда не забудет первый день в школе!»
***
«Урр-урр-урр» - донеслось от распахнутого окна голубиное воркование, смешиваясь с витавшим в горнице запахом дыма из печи и едва уловимым духом сушеных грибов и вяленой рыбы.
Борич, седовласый старец градской, чье слово весило в делах Русы едва ли не больше княжеского, сидел на массивном, украшенном резьбой стольце (кресле по-древнерусски), с изображениями переплетающихся змей и волков, символами силы и защиты. На звук рывком крутанулся. Дубовые половицы под мягкими сапогами из сафьяна чуть скрипнули. Взгляд, до этого задумчиво блуждавший по закопченным матницам (потолочным балкам), с свисающими пучками целебных трав, стал острым и цепким.
«Голубь! Точно голубь! Ну наконец вести!» — голова качнулась совершенно по-змеиному из стороны в сторону, словно у атакующей гадюки.
Рука, иссохшая, испещренная коричневыми пятнами, но с цепкими, сильными пальцами нетерпеливо хлопнула по массивному подлокотнику. Властным жестом подозвала застывшего у дверей в сенях слугу - мальчишку лет пятнадцати, щуплого и бледного, словно росток, пробивавшийся в вечной тени могучего дуба. Одежда отрока — простая холщовая рубаха до колен - казалась еще беднее на фоне резных, тяжелых лавок вдоль стен.