Олег Белоус – Беглецы. Новая реальность (страница 8)
- Хватай его! - прозвучал приказ, короткий и жесткий, как удар бича. В интонации слышна та самая власть, что заставляла трепетать не только слуг, но и княжих мужей.
«Урр-урр-урр» - ворковал голубь.
Слуга, еще больше побледнев, медленно шагнул к окну, затянутому дымчатым слюдом (слюдяной пластиной), и посмотрел вниз – два яруса – высоко! Замер на мгновение, глядя в сырую бездну за стенами. Оглянувшись на не отводящего от него взгляда хозяина, судорожно дернул кадыком. Пересилив себя, перешагнул через высокий, обитый грубым деревом подоконник. Хозяин поднялся со стула и неспешно подошел к окну, его тень накрыла мальчика, словно крыло хищной птицы.
Босые мальчишеские ноги осторожно ступили на крутой скат крыши. Старая осиновая дранка, скользкая, почерневшая от влаги, немилосердно впивалась в стопы и угрожающе подрагивала под весом, скрипя, словно шевелящаяся в ночи нежить.
- Не мешкай! - раздражение в голосе Борича походило на шипение опущенного в воду раскаленного железа. Он ненавидел нерешительность, это качество казалось ему отвратительнее самой нищеты.
- Спешу, господин… Спешу! – осторожно полз отрок, голос его сорвался на визгливый шепот. Сердце колотилось в горле, его стук сливался с шумом крови в ушах. Словно рак, пополз по мокрому склону, цепляясь пальцами за шероховатые стыки между досками, чувствуя ими липкую холодную влагу мха.
Дрожащая рука наконец сомкнулась вокруг тельца измученного голубя. Птица забилась в ладонях, и это биение походило на его собственный страх. Отрок повернулся и, в последнем усилии, протянул добычу хозяину, по поцарапанному запястью стекала капля теплой крови.
И в тот миг, когда птица покинула ладонь, нога, ища опору, резко соскользнула с влажной, отполированной временем и дождями деревянной пластины. Грузно осел на кровлю, отчаянно замахал руками, пытаясь уцепиться за воздух, но вместо этого заостренный край другой драночной щепы глубоко впился в ладонь. Пронзило болью, острой и жгучей.
- Господин, помогите! - единственный крик на который хватило дыхания, сорвался с губ, а пальцы другой руки судорожно впились в узкую щель между кровлей и отходящим от стены водосточным желобом - грубым корытом из расколотого надвое бревна. Дерево хрустнуло, подаваясь, и этот звук был страшнее любого звериного рыка.
Борич не удостоил слугу ни взглядом, ни движением, торопливо отвязал крохотный свиток, привязанный к лапке птицы. Пальцы, привыкшие перебирать дирхемы в резной костяной шкатулке, торопливо развернули берестяное послание.
Он присел назад на столец, спиной к разворачивавшейся за окном трагедии.
- А-а-а! - отчаянный крик оборвался на полуслове, сорвался вниз и тут же его поглотил глухой, влажный стук, от которого на мгновение перестали чирикать даже глупые воробьи на крыше. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь воркованием голубя в светлице.
Борич и глазом не повел. Все его существо было поглощено посланием. Холодные глаза старца пробегали по строчкам, и по мере чтения лицо, обычно непроницаемое, озарялось жестким, хищным светом. Вести ужасные: князь Олег погиб, войско разбито. И это означало, что деньги, вложенные в поход - те самые, что хранились в дубовых судьях-сундуках, укрытые тяжелыми замками-ключами, - потрачены зря и не вернутся в закрома Борича в виде полноценного серебра. Гнев, холодный и расчетливый, уже сменял в душе первое оцепенение, рождая новые, мрачные планы.
На этом фоне падение какого-то слуги не более значимо, чем сорвавшийся с ветки кровавый осенний лист.
Спустя два дня весть о гибели князя Олег и сокрушительном разгроме его дружины, стремительным лесным пожаром перекинулась через заставы и достигла Новгорода. А точнее - хрупкого конгломерата трех поселений-концов, составлявших город: Неревского и Людина на левом берегу, Славенского — на правом, разделенных темными водами Волхова и вековой враждой, которую трагедия под Мастерградом вывела на поверхность, словно гной из старой раны.
И Новгород вскипел. Замерли в недоумении гончары у дымных горнов на Гончарском конце, прекратили на время вечный спор о цене купцы-скотники с Людина конца, возвращавшиеся с лова рыбаки с ильменских причалов, не понимали куда девать улов. Город стал клокочущим котлом, где ярость густо замешивалась на страхе, а скорбь по погибшим - на холодном политическом расчете.
В тот же день над холмом у Волхова взметнулся к пухлым, белым, пронизанным светом облакам в небе столб густого дыма — первый зов. Вслед за ним с капища Перуна прорвался низкий, протяжный рев тура, тут же подхваченный частыми, тревожными ударами в бии по всем трем концам. По утоптанным, грязным улицам, мимо бревенчатых срубов, крытых берестой и дерном, мимо частоколов, за которыми испуганно мычали коровы и ржали лошади, бегали отроки, хрипло выкрикивая: «Ко вечу! Ко вечу!». Вслед за ними из низких дверных проемов выходили вооруженные мужчины - кто с секирой за поясом, кто с луком за плечами, хмуро переглядывались, спешили к капищу богов, над которым бился на ветру знакомый стяг.
Вече началось с приношения богам кровавой жертвы — молодого быка, сожженного на костре. Дым от него густо стлался по холму, смешиваясь с запахом пота и влажной земли. Следом выступили старцы градские от всех трех концов и посланник солеторговцев Русы Борич, чья фигура в дорогих мехах резко контрастировала с одетыми в грубый холст и кожи простолюдинами.
С одной стороны, горсточка русов, сторонников погибшего князя. Еще вчера — правящая элита. Сегодня — осажденное меньшинство, на лицах которых застыла смесь ярости и животного страха — слишком много их родичей и воинов не вернулось из рокового похода. Вместе с ними выступили и солеторговцы из Русы с их многочисленными сторонниками из числа тех, кого они щедро прикормили.
«Собрать новую рать! Отомстить за князя! Сжечь проклятый Мастерград дотла!» —призывы, полные огня и ярости, тонули в гуле враждебной толпы.
Им противостоял куда более многочисленные голоса: словене, чудь, меря, весь. Те, для кого гибель Олега не трагедия, а долгожданный шанс. Шанс возродить времена, когда у приильменских племен не было пришлых правителей из-за моря, а правили собственные родовые старейшины. В толпе, словно заклинание, шепотком передавали имя, ставшее символом сопротивления, — Вадим Храбрый. Его тень вновь витала над собравшимися. Гибель князя Олега для них была карой богов за гордыню и ясным знаком: пора сбросить чужеземное ярмо.
«Хватит лить нашу кровь! - слышалось с другого края площади. - Пора вернуть себе право голоса!»
Чаша весов качнулась. Успех Мастерграда, сумевшего отбиться от княжеской дружины, стал для противников русов и солеторговцев лучшим аргументом. Призывы к новому походу разбились о стену молчаливого сопротивления и открытого неприятия.
К вечеру, когда багряное солнце стало опускаться за укрытый тучами горизонт, окрашивая Волхов в цвет крови, стало ясно: вече не приняло никакого решения. Ни «за», ни «против». Оно не смогло консолидироваться ни вокруг мести, ни вокруг мира.
Город разошелся по составлявшим его концам неудовлетворенным и озлобленным. На улицах, где еще недавно звенели топоры, гудел и шумел торг, нависла тяжелая тишина, нарушаемая только тревожным мычанием скота за частоколами. Формально - ничья. Фактически - стратегическое поражение русов. Их власть, державшаяся на силе и авторитете князя, дала первую глубокую трещину. Гроза над Волховом - буря изнутри, только начиналась.
В тот же вечер, когда на западе остался лишь кровавый отблеск спрятавшегося за горизонтом солнца, две противоборствующие силы сошлись на обрывистом берегу Волхова. Место было выбрано не случайно - ничейная полоса между Славенским холмом и Неревским концом, где пахло влажным песком, гниющими водорослями и доносившимся с ближайших промокших подклетей дымом очагов, была удобна для выяснения отношений.
С одной стороны, плотной стеной стояли те, кто требовал мести. Не только дружинники-русы - к ним примкнули солевары из Русы в пропахших солью посконных рубахах, чей промысел зависел от княжеского порядка; успевшие нажиться на торговле с югом гости-купцы в дорогих, хоть и запыленных, плащах; и молодые удальцы из словен и чуди, вкусившие сладость военной добычи и побед. Всех их сжигала ненависть к неведомому врагу, разбившему Олега, и к своим же соседям, в чьих глазах они читали молчаливое осуждение.
Напротив выстроилась иная стена - более пестрая, но не менее грозная. Здесь были молодцы из дальних весий, где помнили лихие времена восстания Вадима Храброго. Рядом — ремесленники с Людина конца, их мозолистые ладони, привыкшие к топорищу и молоту, сжаты в каменные кулаки. Охотники из чащоб в плащах из медвежьих шкур. Их не объединяла ярость, их объединяло одно стремление - положить конец власти пришлых варягов.
Поначалу это был лишь гул - глухой, нарастающий ропот сотен глоток, где проклятья на славянском языке смешивались с руганью на наречии чуди. Но стоило одному из молодых варягов, швырнуть в лицо противнику горсть грязи, как воздух разорвался.
Подкова – скотник, получивший прозвище оттого, что его ударил копытом жеребец, проломив нос и порезав губы, отчего остался на лице овальный шрам, крепкий и бравый, выкрикнул: